расслаблялся. Ее свободная рука гладила мой живот, бедро, успокаивая, напоминая, что я здесь, с ней, а не там.
— Готов? — спросила она, и в ее голосе была забота, а не торжество.
Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Она медленно извлекла пальцы. Потом я почувствовал прохладный наконечник страпона у входа. Она не толкнула. Она прижалась плотнее, давая мне время привыкнуть к ощущению, к давлению. Потом, с бесконечной нежностью, вошла внутрь. Не резко, не глубоко сразу, а медленно, миллиметр за миллиметром, сопровождая каждый сантиметр проникновения поцелуями в губы, в веки, в уголки рта. Ее язык ласкал мои губы, мягкий и влажный, а ее бедра двигались с гипнотической плавностью.
Да, это был наш ритуал. Наша молитва. Единственный способ, которым мы могли соединиться. Я никогда не хотел быть тем, кто берет. Мое тело, моя душа отвергали эту роль. Я хотел отдаваться. Открываться. И Лиза... Лиза хотела обладать. Но не как Артем — грубо, разрушительно. Она обладала как хранительница, как та, кто берет в свои руки самое хрупкое и дорогое. Ее обладание было актом любви, защиты, утверждения нашей связи. Она не просто входила в меня — она наполняла меня собой, своим светом, своей нежностью, вытесняя тьму, оставленную Артемом. Каждое движение ее бедер было клятвой: «Ты мой, и я никогда не причиню тебе боли».
Она ускорила ритм, но оставалась плавной, как волна. Мои руки вцепились в покрывало, но не от боли или страха, а от нарастающего, теплого, знакомого удовольствия. Оно поднималось из глубины, разливаясь по всему телу, согревая изнутри. Я застонал, и это был стон облегчения, признания, благодарности. Она ответила тихим стоном в мою шею, ее губы прижались к пульсирующей точке под ухом.
— Да, Лерочка, — прошептала она, ее дыхание горячее. — Отдайся мне. Весь. Я тебя поймаю.
И я отдался. Полностью. Без остатка. Доверившись ей, как земле доверяется семя. Ее руки обхватили меня, прижимая к себе, когда волны оргазма накрыли меня, вымывая остатки стыда, страха, грязи. Она не кончила сама — ее удовольствие было в моем. В том, чтобы видеть, как я таю под ее прикосновениями, как нахожу покой в ее объятиях. Она медленно вышла из меня, не оставляя пустоты, а наполняя ее своей заботой. Уложила меня на бок, прижалась сзади, обняв, ее ладонь легла мне на сердце.
— Спи, мой хороший, — прошептала она. — Я здесь.
И я заснул. Не сразу, но глубоко. Впервые за долгое время без кошмаров. Потому что здесь, в ее руках, я был не вещью. Я был Валера. Ее Лерочка. И это было единственное место, где я мог дышать полной грудью.
***
Когда она входила в меня, это не было вторжением. Это было возвращением. Она входила не в мое тело, а в самую суть моего стыда, моей боли, и заполняла ее собой, своей любовью, своей нежностью. В эти моменты я мог плакать, мог кричать, мог быть сломленным — и быть абсолютно уверенным, что она соберет меня обратно. Это был единственный способ, при котором я мог отдаться, не боясь потерять себя. Наоборот, я находил себя вновь. В ее руках, подчиняясь ее воле, я снова становился Лерочкой. Чистым. Любимым. Целым.
Тишина. После бури, пусть даже выстраданной и целительной, всегда наступает тишина. Я лежу, прижавшись спиной к теплому телу Лизы, слушая ее ровное, спящее дыхание. Ее рука покоится на моем боку, ладонь развернута к телу — жест защиты, обладания, любви. В этой комнате пахнет нами — чистотой, кожей, миром. Но даже сейчас, когда в огно пробиваются ласковые утренние лучи, сквозь
Клизма для Катюшки