История разворачивалась в доме, где воздух со временем стал густым от невысказанных обид и тишины. Отец, некогда герой этой семьи, теперь был лишь тенью, чье присутствие ощущалось по запаху чужого парфюма и лживым оправданиям, витавшим в воздухе. Мария, мама, медленно угасала, как букет цветов, забытый в вазе без воды. Ее улыбка стала лишь вежливым движением губ, а в глазах поселилась глубокая, неизбывная грусть.
Их сын, Алексей, все видел. Он наблюдал, как отцовское равнодушие день за днем съедает свет в материнских глазах. И в его душе созрело тихое, решительное намерение — не просто отомстить, а вернуть. Вернуть ей ощущение того, что она — желанная, прекрасная, единственная.
Сначала он начал с малого — с слова. Говорил, какая она красивая, как великолепно готовит, с каким вкусом подбирает аксессуары. Сначала Мария отмахивалась, краснея, но зерно уверенности, брошенное сыном, потихоньку начало прорастать. Затем, в ее вечерний чай, Алексей начал подмешивать легкие, растительные капли, пробуждающие в теле давно забытое тепло и томление. Он делал это не как отравитель, а как садовник, поливающий засохшее растение, жаждая увидеть его в цвету.
И вот настал вечер, когда он пригласил ее в ресторан. «Мама, оденься так, как ты того заслуживаешь», — попросил он. И она вышла из своей комнаты, и у Алексея перехватило дыхание. На ней было длинное платье цвета спелой сливы, облегающее стройный стан и мягко ниспадающее к полу. Ткань переливалась при свете, подчеркивая плавность ее движений. Она не надела многого из украшений — только тонкую серебряную цепочку на запястье и сережки-гвоздики. Но главным украшением были ее глаза — в них снова теплился огонек, смесь смущения и предвкушения. Она снова чувствовала себя женщиной.
В ресторане он подливал ей вина, и в бокал незаметно падала капля того самого зелья. Вино и ласковые слова сына делали свое дело — щеки Марии порозовели, плечи расправились, а смех стал звонким и естественным, каким его не слышали много лет.
Они собрались домой, но Алексей, ведя машину, предложил свернуть к старому заброшенному наблюдательному пункту на окраине города, откуда открывался вид на долину и бескрайнее звездное небо. Мария, охваченная непривычной легкостью, согласилась.
Выйдя из машины, они замерли, завороженные. Мириады звезд, будто бриллиантовая пыль, были рассыпаны по черному бархату ночи. Воздух был чист и прохладен. И в этой божественной тишине Алексей подошел к матери сзади и мягко обнял ее. Его руки легли на ее талию, а губы коснулись нежной кожи шеи. Мария вздрогнула и прошептала: «Сынок, нет... мы не должны...» Но в ее голосе не было силы, лишь смутная мольба и давно забытая дрожь, бегущая по всему телу.
Он не отвечал, а лишь продолжал свои ласки, его руки скользили по ее бокам, пробуждая каждую клеточку. Он чувствовал, как она тает в его объятиях, как ее тело, долгие годы бывшее лишь функциональной оболочкой, вспоминало язык наслаждения. Его пальцы, нежные и уверенные, нашли путь под шелк ее платья, его рука была нежная и дарила массу удовольствия. Мария, побежденная волной нахлынувших ощущений, закрыла глаза и отдалась этому блаженству, слыша, как ее собственное сдавленное стоны теряются в ночной тиши. Спустя немного времени по ее телу пробежал мощный оргазм, который не сотрясал ее тело многие годы
Он уложил ее на широкое заднее сиденье автомобиля, и для нее это было не унижением, а возвращением. Возвращением к самой себе, к своей женственности. Когда он вошел в нее, она ощутила не просто физическое соединение, а щемящее чувство завершенности, будто найденная часть ее самой, потерянная много лет назад. Это была не просто страсть, а
Баба Нюра