Солнце висело над замком Айвенгард, оно играло на позолоте гербов и ослепительно белых штандартах. В воздухе витал запах свежескошенной травы, роз и сладкого вина. Весь цвет рыцарства собрался в главном дворе, чтобы стать свидетелем события, сравнимого разве что с коронацией, — свадьбы самого знаменитого рыцаря королевства сэра Годвина.
Но это была не просто свадьба. Это был древний ритуал, сердцевина закона и порядка в их чудесном королевстве. Сэр Годвин, могучий воин, чья броня была исцарапана в десятках битв, стоял на коленях на бархатной подушке. Его взгляд, обычно твердый и грозный, был смятен и полон благоговения. Перед ним, в ослепительном платье цвета утренней зари, стояла леди Исельта. Её красота была столь же опасной, как отточенный клинок.
Тишина воцарилась настолько глубокая, что был слышен шелест листьев в дальнем саду. Годвин склонил голову.
— Леди Исельта, — его голос, привычный командовать на поле брани, теперь звучал тихо и преданно. — Перед лицом Господа и людей я клянусь быть твоим щитом и мечом. Сердце моё, некогда дикое, теперь навеки пленено тобой. Я люблю тебя и буду хранить верность до последнего вздоха. Жизнь моя принадлежит тебе.
После этих слов рыцарь склонился ниц.
Это была клятва вассала своему сюзерену. Но главный символизм был ещё впереди. Исельта, не спуская с преклонённого перед ней мужчины спокойного, властного взора, медленно, с достоинством подняла свою изящную ножку в шелковой туфельке и поставила её на склонённую темноволосую голову рыцаря. Легкий, почти невесомый жест, но он означал больше, чем любая победа на турнире. Это был акт утверждения власти. Все присутствующие замерли, видя, как гордая властительница принимает знак покорности от того, кто призван был её защищать.
В тот миг, когда подошва её туфельки коснулась его темени, сэр Годвин ощутил не груз унижения, а всепоглощающую волну смирения и освобождения. Вес её ноги был ничтожным, но его символический груз был сладостен и невыносимо прекрасен. Это был акт не осквернения, но очищения. Вся его гордыня, вся его воинская слава, всё его «я» было сплющено под этим изящным каблучком. Он чувствовал не холод камня под коленями, а жар благоговения, пылавший в его груди. В этом унижении он обретал высшую степень достоинства — достоинство служения своей Повелительнице. Его мир сузился до аромата её кожи, шелка чулка и бархата туфельки. Он желал лишь одного: навеки остаться в этой позиции, став вечным пьедесталом для своей богини.
Затем наступила часть церемонии, которую многие ждали с затаенным трепетом. Одна из фрейлин поднесла Исельте тонкую, гибкую плеть. Годвин, не поднимаясь с колен, склонился ниже, подставив спину. Воздух свистнул, и первый удар распустился на его плечах. Исельта била не сильно, но метко. Каждое прикосновение плети было напоминанием: его прошлые грехи, его мужская гордыня, его заблуждения — всё это теперь искупалось здесь, у её ног. Десять ударов — по числу лет, что он служил короне, прежде чем заслужить её руку.
Когда ритуальное наказание завершилось, Годвин не выпрямился. Дымка от боли плясала на его плечах, но это было сладкое, желанное жжение, каждая полоса — дарованная ею благодать, стирающая грех его прежней, независимой жизни. Вместо этого он склонился ещё ниже, и его губы, те самые, что произносили клятвы королю и приказы войскам, с благоговейной нежностью коснулись её туфельки. Это не был быстрый, формальный поцелуй. Он задержался, ощущая под шелком очертания её пальцев, вдыхая пыль с пола, которую она теперь делила с ним. В этом жесте была вся его душа — обетованная, преданная и боготворившая.
Затем он на коленях подполз к подругам невесты. Девушки, эти изящные фрейлины, наблюдали
Не стреляй. Часть 2. (16 из 21). Ната, Антон, Леша