за ним с лукавыми, снисходительными улыбками. Они были свидетельницами его полного посвящения и теперь принимали свою роль в этом ритуале. Одна за другой, они грациозно, почти игриво, протягивали ему свои ножки в нарядных туфельках. Годвин с тем же смирением, с каким целовал ногу своей Госпоже, склонялся к их стопам. Он целовал кончики их туфелек, края их платьев, шепча слова благодарности за их благосклонность. Для него они были не просто девушками, но частью свиты его Госпожи, и служить им — означало служить ей.
Но истинным испытанием его покорности стал подход к матери Исельты, герцогине Амальте. Эта женщина, чья властность отливала сталью, а взгляд был холоднее зимнего утра, была живым воплощением того принципа, которому он теперь служил. Годвин подполз к её трону и припал к её ногам, касаясь лбом холодного каменного пола. Он не смел поднять глаз, чувствуя на себе её тяжёлый, оценивающий взгляд.
— Мать моей Госпожи, — прошептал он, и голос его дрогнул от переполнявших его чувств. — Я склоняюсь перед той, что дала жизнь моему солнцу. Прими моё служение.
Амальта медленно, с неоспоримым величием, подняла свою ногу в роскошной парчовой туфле и так же, как дочь, поставила её ему на голову. Но её жест был тяжелее, суровее. Это была печать одобрения и вечного долга. В этом мгновении Годвин понял, что отныне он принадлежит не только Исельте, но и всей системе женской власти, которую олицетворяла герцогиня. Он стал рабом их рода. И в этом осознании он нашёл не страх, а глубочайшее успокоение.
Пир был пышным, но жених почти не прикасался к еде. Он сидел чуть поодаль от Исельты, его долгом было наполнять её кубок и ловить каждый её взгляд.
Когда гости разошлись, и двери их покоев закрылись, наступила брачная ночь. В комнате, освещенной лишь камином, Годвин снова оказался на коленях перед своей женой. Исельта, распустив свои золотые волосы, полулежала на ложе. Он бережно, с бесконечной нежностью, снял с её ног туфли, затем шелковые чулки. Он взял её ступню в свои руки — руки, державшие тяжелый меч, — и начал целовать. Сначала верхнюю часть стопы, нежную и гладкую, затем подошву, чувствуя её тепло, и, наконец, пятки. В этом не было страсти в обычном понимании; это был ритуал поклонения, обета личной преданности.
Исельта положила руку на его голову, и в её глазах светилась не надменность, а спокойная, безраздельная власть и... удовлетворение.
— Ты мой, Годвин, — прошептала она.
— Я твой, моя Госпожа, — был ответ. — Раб и хранитель. Воин и слуга.
В королевстве где стоял замок Айвенгард брак не был союзом равных. Он был обетом, данным на коленях, где мужчина становился рабом, а женщина — его Госпожой. И в этой странной иерархии, пронизанной жестокой нежностью, они находили свой собственный, извращенный и совершенный покой.
Так и сложилась жизнь в союзе Годвина и Исельты. За стенами их покоев он оставался грозным сэром Годвином, верным вассалом короны, искусным полководцем. Но стоило дверям их личных апартаментов закрыться, как доспехи снимались, а вместе с ними исчезала и личина равноправия.
Их брак стал тонким танцем власти и преданности. Исельта правила не как тиран, а как мудрая и требовательная Госпожа. Она знала силу своего рыцаря и направляла её, как лучник направляет тугую тетиву лука. Её приказы исполнялись безоговорочно, её слово было законом.
Каждый вечер начинался с ритуала: Годвин на коленях снимал с неё туфли и омывал её ноги в благовонной воде, заканчивая долгим, почтительным поцелуем каждой ступни. Это был не просто жест; это было ежедневное подтверждение их клятв.
Снегурочка. Прогулка.