очень галантны, — произнесла она, и ее взгляд скользнул по бледному лицу мужа. — Я не против разнообразия. Проводите.
И, взяв герцога под руку, она удалилась из зала, оставив за собой шепоток и гробовое молчание. Альдрик стоял как вкопанный. Кровь стучала в его висках. Он видел торжествующую усмешку Лоренцо. Измена была всегда, но это... это было публичным попранием, союзом с его злейшим врагом. У него перехватило дыхание от боли, острой и жгучей, какой он не чувствовал давно. Это был удар меча в самое сердце. Унижение столь глубокое, что его физически затошнило. Он видел, как придворные прятали усмешки, как их взгляды, полные жалости и презрения, буравили его спину. На мгновение ярость, черная и слепая, закипела в нем. Он сжал кулаки, и ему захотелось приказать страже схватить этого наглеца, бросить его в темницу...
Но затем волна гнева отхлынула, сменившись странным, пронзительным удовольствием. Да, это было больно. Невыносимо больно. Но в этой боли была и порочная сладость. Это было окончательное, бесповоротное подтверждение его ничтожества перед ней. Она выбрала его врага, чтобы показать всю полноту своей власти. И он, король, был бессилен что-либо изменить. Эта безысходность опьяняла сильнее любого вина. Его унижение было актом ее любви к нему, единственной формой внимания, на которую он был способен.
Прошел час, другой. Праздник затих. Гости разъехались, потушили свечи. Альдрик все стоял в опустевшем зале, когда дверь снова открылась. Вошла Изабелла. Она была спокойна, даже невозмутима. Ни тени смущения или раскаяния. Наоборот, в ее осанке появилась новая, еще более железная уверенность. Платье ее было слегка помято, а в распущенных золотых волосах застряла крошечная веточка померанца из королевского сада.
Она медленно прошла к трону и села, глядя на своего мужа. И в этот миг Альдрик все понял. Он понял, что она никогда не изменится. Что ее власть над ним абсолютна и неоспорима. Что никакая его любовь, никакое поклонение не растопят лед в ее сердце. Она была такой, какой была — прекрасной, безжалостной Госпожой.
И его любовь, эта странная, всепрощающая любовь, не ослабла. Она была единственной правдой его жизни. Боль утихла, сменившись горьким смирением и тем самым сладостным жжением унижения.
Он медленно подошел к трону, снова опустился на колени перед своей королевой. Он склонил голову и губами коснулся ее прекрасной, холодной ноги, той самой, что только что ступала в покои его врага. В этом поцелуе была не только любовь, но и благодарность. Благодарность за ту боль, что она ему подарила, за то унижение, что вознесло его на вершину странного, извращенного блаженства.
— Я люблю тебя, — тихо прошептал он. — Благодарю тебя, моя королева. Благодарю за этот урок смирения.
Изабелла положила руку на его голову, как на ручную собачку.
— Ты понял наконец, кто ты, — безразлично произнесла она. — Герцог был... энергичен. Завтра ко мне пожалует граф фон Вильгельм. Я жду, что ты прикажешь подать к нашему ужину твое лучшее вино.
Сердце Альдрика сладостно сжалось от новой волны предвкушаемого унижения.
— Да, моя госпожа. Все будет исполнено.
И для короля Альдрика этого было достаточно. С этого дня его жизнь обрела новый, кристально ясный смысл. Он стал смотрителем ее порока, хранителем ее измен. Каждый новый любовник, которого она приводила в свои покои, каждый шепоток за спиной, каждый полный презрения взгляд придворных — все это было драгоценными дарами, которые она ему преподносила. Он благодарил ее на коленях за каждую ночь, проведенную не с ним, целуя следы от чужих рук на ее теле, вдыхая запах чужих духов в ее волосах. И с каждым таким
Ее стоны