заструились по щекам, капая на каменные плиты пола. Он слышал собственные предательские всхлипы, смешанные с тяжелым дыханием и мерным свистом розог.
Он видел впереди себя ноги придворных, их богато украшенную обувь. Одни стояли неподвижно, другие переминались с ноги на ногу. Он улавливал шепот, сдержанный смешок, чье-то одобрительное бормотание. Этот стыд был больнее любой физической боли. Он, герой, сражавшийся с десятками врагов, был теперь раздет, беспомощен и выставлен на посмешище, как последний провинившийся паж. Его рыцарское достоинство, его гордость — все было принесено в жертву этим гибким прутьям и холодному взгляду жены.
— Довольно, — прозвучал ледяной голос Эльвиры.
Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Тело Артура била мелкая дрожь, он едва мог дышать. Кожа на его ягодицах и бедрах представляла собой сплошное багровое полотнище, испещренное темно-фиолетовыми кровоподтеками и ссадинами. Малейшее движение отзывалось в мозгу новой волной жгучего стыда и боли.
Стражи отошли. Артур, двигаясь скованно, как старик, с трудом поднялся. Рубаха грубо упала на израненную плоть, и он снова сдержал стон. Каждый мускул требовал, чтобы он согнулся, скрылся, убежал. Но он стоял, встречая взгляды зала, чувствуя, как жар от его позора поднимается к потолку.
— А теперь, — повторила Эльвира, протягивая ногу в изящной атласной туфельке, — прояви должное уважение к своей госпоже.
Преодолевая головокружение и всепоглощающее унижение, Артур опустился на колени. Каждый сантиметр движения отзывался огненной болью в засеченном теле. Он склонился, и его губы, соленые от слез, коснулись прохладного, гладкого атласа. В этот момент он окончательно понял: война с северянами была лишь игрой. Истинное сражение за его честь, душу и место рядом с этой женщиной только что началось. И это сражение он проиграл.
В тот вечер на его теле защелкнулся тяжелый пояс верности, а ключ Эльвира носила на шее, рядом с фамильным бриллиантом.
Так начался долгий год искупления. Артур умолял о прощении, клялся в вечной верности, но Эльвира была непреклонна. Каждый вечер заканчивался одной и той же церемонией: он укладывался на лавку, а она с новой силой, с холодной яростью в глазах, принималась за порку. А после он благодарил её, целуя её ноги. Ежевечернее обязательное унижение.
Но странное дело. С течением месяцев боль от прутьев стала привычной, ритуальной. А в сердце Артура, сквозь стыд и отчаяние, стала пробиваться иная понимание. Он видел не просто жестокость в глазах жены, а глубокую, вывернутую наизнанку боль. Ту самую боль, которую он причинил ей своим легкомыслием. Он понял, что ее строгость — это оборотная сторона ее любви, любви, которую он оскорбил публично.
Он перестал просто терпеть и начал служить. Не из страха, а из искреннего желания загладить вину. Он стал внимателен к ее словам, предупредителен в мелочах. Он искал не прощения, а возможности доказать, что он снова тот рыцарь, который выбрал ее когда-то своей дамой сердца.
И однажды вечером, когда он, как обычно, приготовился к наказанию, Эльвира не подняла розги. Она долго смотрела на него, а в ее глазах не было гнева. Была усталость.
— Год минул, Артур, — тихо сказала она. — Ты научился повиновению. Я прощаю тебя.
Облегчение затопило его, сладкое и горькое одновременно.
— Однако, — добавила она, и в уголке ее рта дрогнул подобие улыбки, — порядок есть порядок. Чтобы ты не забывал о нем никогда, суббота отныне будет днем напоминания.
И с тех пор каждую субботу в их покоях звучал свист розог. Но для Артура это уже не было наказанием. Это был суровый, болезненный, но необходимый обряд, который напоминал ему о цене верности и силе любви его госпожи.
В отпуск!