к моторным функциям в твоем текущем состоянии чревато непредсказуемыми последствиями для целостности корабля.
Вот так мы и живем. Она – логика, расчет и холодный блеск хитина. Я – интуиция, иррациональное упрямство и эти вечно мешающие сферические объекты на груди. Вместе мы – команда. И да, между нами есть нечто большее, чем просто симбиоз ради науки. Нечто, о чем в приличных археологических кругах не говорят вслух, ограничиваясь сухими пометками в бортовых журналах: «Стабильный психо-био-технический симбиоз с элементами межвидовой аффективной связи».
По правде — мы любовницы. Но об этом... в следующей записи. Если, конечно, Сюзи не сочтет эти данные слишком «нерациональными» для архивации. И если я, да, снова не споткнусь о этот чертов порог, предсказанная вероятность чего, как я подозреваю, уже давно обновлена в ее базах до пугающих значений.
Запись вторая, ретроспективная.
Сюзи как-то заметила, что наша первая встреча была «статистически маловероятной, биологически отталкивающей, но в итоге элегантно симбиотической». У них, сколопендров, талант облекать даже самое романтичное приключение в термины инженерного отчета.
До Сюзи я считала, что самый одинокий звук во Вселенной – это скрежет песка по стеклу скафандра в безвоздушной пустоте астероида. Я ошибалось. Самый одинокий звук – это тихое, унисонное шуршание тысяч хитиновых тел в подземном городе сколопендров, когда все они синхронно отворачиваются от тебя, потому что ты слишком гидрофильная, слишком летучая в своих биохимических выделениях, слишком... морфологически ошибочная.
Я тогда ковырялась на Пандоре-734-бета (не та, с синими аборигенами, а другая, скучная, если не считать сколопендров). Меня заинтересовала аномалия – гигантская, уходящая в небо игла из черного базальта, абсолютно чуждая низким, приземистым, опоясывающим холмы галереям, в которых обитали местные разумные многоножки. Сколопендры иглу игнорировали, классифицировав её как «геологический курьёз», что для уха археолога звучит точь-в-точь как вызов.
Проникнуть внутрь было несложно. Сложно было не обращать внимания на давящую чужеродность. Архитектура была нарочито угловатой, воздух – мёртвым и статичным. Мой «гравитационный аномалийный комплекс» с трудом протискивался в некоторые узкие переходы, и я уже тогда подумала, что строители этого места явно не были знакомы с принципом билатеральной симметрии, отягощенной излишними габаритами. И вот, в самом сердце конструкции, я наступила на, как мне показалось, прочный пол. Пол оказался иллюзией, полем слабой силы, призванным заманивать и удерживать неосторожных исследователей. Я провалилась в каменный мешок, ловушку, идеально рассчитанную на двуногого прямоходящего существа моего роста и веса. Падение было стремительным, но мягким — коварное силовое поле погасило скорость, а мой встроенный стабилизатор хоть и не смог предотвратить катастрофу, но хотя бы смягчил удар, не дав мне переломать ребра о собственный поддерживающий корсет. Попытка вызвать корабль провалилась – базальт блокировал сигнал.
Три стандартных дня. Семьдесят два часа я провела в этой яме, питаясь концентратом из аварийного запаса и слушая, как мои шансы на спасение тают с каждой секундой. Я знала, что помощи ждать неоткуда. Сколопендры, с которыми я пыталась установить контакт до этого, демонстрировали вежливый, но непреодолимый нейтралитет и тщательно избегали этой «проклятой» иглы. Я для них была диковинкой, шумным и пахнущим млекопитающим, которое не стоило риска нарушения экологического баланса, а уж тем более — проникновения в табуированную зону.
На третий день к слабости и першению в горле добавилось новое, отвратительное измерение. Глубокий, лающий кашель теперь регулярно заканчивался рвотными позывами. Мое горло сжималось в болезненном спазме, пытаясь извергнуть невидимого захватчика, но тщетно — лишь соленая слюна заливала язык. А затем, в моменты затишья, я чувствовала это: не просто шевеление, а мерзкое, волнообразное движение, будто что-то живое и цепкое мягко обвивало мои голосовые связки изнутри, питаясь выделяемой
Лучшая оргия