И больше всего сейчас хочу, чтобы ты залез на меня сверху и отодрал по-полной.
Я усмехнулся, провёл пальцем по её губам.
— Терпи до вечера, солнышко.
Она надула губки — но в глазах уже горел огонь.
Вечером, за ужином на балконе нашего маленького номера, мы снова занялись любовью. Медленно, почти церемонно. Пока я ласкал её, прислушиваясь к каждому вздоху, я спросил:
— Как тебе пляж сегодня?
Она уже была на грани. Её грудь вздымалась, пальцы впивались в простыню.
— Мне… очень нравится, что на меня смотрят… — выдохнула она. — Это так заводит… И ещё… я сегодня обратила внимание на мужчин. У них у всех такие разные члены… Я столько сразу не видела в живую!
Я замер на секунду — от неожиданности, от возбуждения — а затем резко вошёл в неё.
— Все… — прошептала она. — Особенно… большие… или толстые…
И в этот момент мы одновременно кончили — она с тихим стоном, я с глухим рыком.
После — лежали в тишине, прижавшись друг к другу. А в окно уже заглядывала луна, будто соучастница нашего маленького безумия.
Утро началось с тишины — той особенной, южной тишины, в которой даже пение птиц звучит медленнее, будто лениво протягивая ноты сквозь жару.
Когда жена вошла в комнату после душа, она спросила, уже не с сопротивлением, а с лёгкой усмешкой:
— Дорогой, мне сегодня лифчик надевать?
— На время отпуска забудь про него, — ответил я, целуя её в затылок.
Она кивнула, словно принимая новое правило нашей временной реальности, и надела лишь тонкие черные трусики, короткую юбку и воздушный топик, под которым её соски снова играли на свету — то прятались, то появлялись, как маленькие маячки желания.
По дороге на пляж мы зашли в киоск: купили газеты и колоду карт. Песок уже пылал под ногами, когда мы расстелили полотенца в тени развесистой пальмы.
День прошёл в ленивой роскоши: купание, сон на солнце, чтение газет, вино из термоса. Мы были счастливы — но уже не просто счастливы, а какими-то… готовыми. Будто под кожей у нас бродило нечто большее, чем отпуск, — предчувствие.
Ближе к вечеру я вытащил карты. Едва начал тасовать, как из-за соседнего полотенца раздался голос:
— Разрешите присоединиться?
Я поднял глаза.
Первый мужчина был невысокий — не выше 165 см, — но объёмный, почти квадратный в плечах и талии, возрастом за 50. У него был круглый, упругий живот, напоминающий хлебный каравай, покрытый густыми чёрными волосами — такими же, как на груди, спине и даже предплечьях. Его руки были широкие, с крупными суставами и короткими пальцами, будто привыкшими не только к медицинским инструментам, но и к тяжёлым бокалам домашнего вина. На лице — густые брови, нос с лёгкой горбинкой, щёки слегка румянились от солнца. Он улыбался легко, почти мальчишески, но в глазах читалась спокойная уверенность человека, который привык брать то, что хочет — мягко, но неукоснительно.
— Карен, — представился он. — Врач.
С противоположной стороны, неспешно, как человек, знающий себе цену, подошёл второй. Он был чуть выше — около 175 см, — но не поджарый, как спортивный юноша, а с мягкой, округлой фигурой: лёгкий, но заметный животик под обтягивающей футболкой, плотные бёдра, сильные ноги, покрытые коротким тёмным пушком. Лицо — с резкими, почти скульптурными скулами, но глаза — тёплые, внимательные, с лёгкой усмешкой в уголках. Он не говорил лишнего, но каждый его жест был полон внутреннего достоинства.
— Руслан, — сказал он коротко. — Черкес по национальности.
Они сели. И с этого момента что-то в атмосфере изменилось. Карен говорил громко, с
Санкт-Петербург