вырастет! – бесстыдно тряся сиськами, будто насаживая их на что-то, заливалась мать. Она смотрела прямо мне в глаза и продолжала фрикционные движения грудью, крепко вцепившись в них острыми красными ноготочками. Не смотря на яркий свет в помещении, её зрачки максимально расширились, оставив лишь тонкую синюю каёмку радужки.
“А ведь это признак сильного возбуждения”, вдруг сообразил я. Вот те на!
– Моя мама, говорит, так папе всегда делает! – продолжала мама озорно смеяться и изображать какую-то девочку из истории про меня.
Ольга замерла и ловила каждое слово, даже не заметив, ч тоя уже пришел. Настолько сильно погрузилась в картинку, которую ей нарисовали сестра с матерью, что не могла оторваться. Прилипла глазами к маме и, как наркоманка, требовала продолжения.
– А он что сказал? – с придыханием спросила моя подружка.
– Да мы все тогда засмеялись в голос, так Любка застыдилась и убежала в другую комнату, – произнесла мама, охая и протирая глаза кончиками ногтей. – Что он ей скажет-то? Ему было годика четыре, наверное... Да, Марин?
Та уже чуть успокоилась, лишь изредка прыская в сторону
– Ага! – игриво кивнула сестра в мою сторону. – Вон, сама у него спроси, что он своей пассии сказал.
Эту историю мне приходилось слышать раз пять, но я никогда не видел её в такой постановке. Ни разу я не видел мать в столь странной роли. Она же, по сути, изображала процесс дрочки моего члена своими грудями и при этом смотрела прямо мне в глаза. Это дорогого стоит.
– Я вообще такого не помню и никаких Любок не знаю, – улыбнулся я, судорожно сглатывая и закидывая ногу на ногу. Спортивные штаны не созданы для того чтобы скрывать эрекцию.
– Любу Коршунову с третьего подъезда не помнишь что ли? – удивилась мама, бесцеремонно поправляя свой бюстгальтер. – Я с её мамой в кадрах работала на предприятии. Девке лет восемь или девять тогда было и она уже лифчик носила. Плотная такая была, акселератка. Они к нам часто приходили пока не переехали.
Маринка обошла стол и прислонилась ко мне со спины. Я почувствовал что у меня появился воротник из мягких и теплых грудей. Если повернуть голову в сторону то можно было бы потереться щекой о торчащий сосок.
– Чуть нашего мальчика не совратила, – просюсюкала сестричка, поглаживая меня по голове как ребенка. – Шалава мелкая!
Приятно, черт возьми! Сидел бы так и сидел, но тут мама спохватилась и глянула на часы.
– Ой, ребятки, что-то засиделись мы с вами. Идите, отдохните немного. – Это она сказала мне с Ольгой, а Марине уже другим тоном: – А ты, давай, яйца ставь варить! Сама обещала мне с утра свой фирменный салат сделать и где он?
Мой затылок завибрировал от громкого вздоха безмерной усталости. А потом меня нехотя отпустили из грудных объятий и перестали гладить по голове, отчего сразу стало одиноко и холодно. Словно сонного кота неожиданно скинули с горячей батареи.
Эх...
Мы пошли в комнату, что нам любезно выделили, на срок пребывания в гостях. Здесь была родительская спальня раньше, а теперь только мамина. Отец переехал на постоянку в большую комнату, где оборудовал себе чуть ли не кинотеатр с мягкими креслами и барной стойкой.
Спал он тоже в кресле, как я понял. Раздвигал его и засыпал под мерное тарахтение телевизора. Мама, видимо, тоже решила использовать кресло в качестве кровати, поскольку она с кухни направилась к отцу в комнату, громко заставляя его оторваться от ящика и показать ей как раскладывается кресло.
Не знаю, надолго ли её хватит слушать храп отца и постоянный
Муж моей сестры Насти или день рождения моей сестры