дней он подошёл прямо на улице: высокий, ухоженный, в дорогой рубашке с расстёгнутым воротом, с лёгкой сединой на висках.
— Разрешите представиться, Ковалёв, — сказал он, чуть склонив голову и улыбнувшись уголком рта.
Фамилия вместо имени сразу рассмешила её и заинтриговала. Он не отводил взгляда от её живота, от набухших грудей, от влажных от жары ключиц. И пригласил в кафе — прямо сейчас, не обращая внимания на кольцо на пальце и явно заметный срок.
Она пошла. Сама не поняла почему. Может, потому что в его глазах уже тогда мелькнуло что-то тёмное, властное, от чего внутри всё сжалось.
Неделю они встречались почти каждый день: кофе, прогулки, лёгкие прикосновения к руке, к плечу. Он говорил комплименты, но всегда с лёгкой насмешкой, будто знал, что она всё равно придёт, когда он позовёт по-настоящему.
И позвал.
Квартира была большой, дорогой, с тяжёлыми шторами. Как только дверь закрылась, маска слетела. Он схватил её за волосы у затылка, рывком прижал к стене и впился в губы так жёстко, что она задохнулась. Платье задралось, трусики он просто разорвал пальцами. Она почувствовала, как его рука грубо легла между ног, как два пальца сразу вошли в неё — глубоко, без подготовки, до боли.
— Беременная блядь, — прошипел он ей в самое ухо, — пришла к чужому мужику с пузом, да?
Она только выдохнула, ноги подкосились. Он развернул её лицом к стене, задрал подол и вошёл сзади — резко, до упора. Живот упирался в холодную стену, грудь вывалилась из лифчика, тяжёлые, налитые, с тёмными сосками, которые он тут же начал щипать и крутить, пока она не заскулила от боли и наслаждения одновременно.
Он трахал её стоя, потом бросил на диван, поставил раком, раздвинул ягодицы и вошёл снова — в этот раз в попку. Она была уже готова, всегда носила с собой маленькую баночку смазки в сумке «на всякий случай». Он почувствовал это и рассмеялся:
— Ну точно шлюха, даже жопу подготовила.
Он бил её по грудям ладонью — не сильно, но чувствительно, оставляя красные следы на нежной коже, тянул за соски, пока из них не выступили капли молозива. Кончал внутрь — глубоко, до самой матки, держа её за волосы и прижимая лицом в подушку, чтобы не кричала громко.
Потом лежал рядом, гладил живот и говорил тихо, почти ласково:
— Хорошая дырка. Чистенькая, не залетишь. Можно всё.
Она возвращалась к нему ещё три раза. Каждый раз боялась до дрожи в коленях, но шла. Он стал жёстче: связывал ей руки ремнём за спиной, заставлял стоять на коленях и сосать, пока слёзы не текли по щекам; ставил раком на балконе, раздвинув шторы, чтобы соседи могли увидеть, если захотят; кончал ей на живот и размазывал сперму по коже, говоря, что это «полезно для ребёнка».
А потом, в четвёртый раз, когда она уже лежала голая на кровати, с раздвинутыми ногами, с красными следами от его пальцев на бёдрах и грудях, он сел рядом, закурил и сказал спокойно:
— В следующий раз приведу друзей. Хочу посмотреть, как тебя будут ебать втроём-вчетвером. В рот, в пизду, в жопу — сразу во все дырки. Ты же этого хочешь, да, много хуёв во все твои сраные дырки?
От этих слов настоящий, животный страх застил всё возбуждение. Не за себя даже, а за ребёнка. Она вдруг представила, как чужие руки тянутся к животу, как кто-то может ударить в запале, воткнуть, засунуть что-то, что повредит беременности.
— Да... можно подумать... — прошептала она, холодея от тревоги. "Дура, с кем ты связалась, ебливая сука!".
Женские контрасты