что к черепу прилипли. Руки отдёрнул Степан, а Катя так и вспыхнула.
— Ты, — ткнул староста в неё грязным пальцем, — веники барину в баню снесёшь. Он париться изволит. Живо.
И к Степану обернулся:
— А ты чего застыл? Вся работа сделана? В амбаре доски не считаны.
Кивнул Степан, мол, помню, сейчас пойду. Уковылял староста, а у Степана на пальцах ещё тепло Катино осталось. Не пошёл он в амбар. Тенью скользнул вдоль забора, к бане. Дождусь, думает, свою красавицу, обниму ещё разок. Спрятался за старой яблоней.
Видит — подходит Катя к срубу банному, робеет. Постучала в дверь тихонько.
— Захар Демидович? Веники вот... Можно зайти, оставить?
Тишина в ответ. Только слышно, как внутри вода плещет. Страшно Кате, а ну как выйдет барин, в чём мать родила. Не слышит, верно, в парилке. Решилась, приоткрыла дверь скрипучую. Заглянула в предбанник, ладошкой глаза прикрыв на всякий случай. Пусто. Вошла, положила веники берёзовые на лавку. Снова окликнула, громче. И ответил ей из-за двери парной бас глухой, довольный:
— А, Катерина, это ты. Заходи, заноси сюда.
Степан подкрался ближе, к самому окошку крохотному, запотевшему. Любопытно ему стало, да и тревожно как-то. Слышит он, как велит барин веники занести. А у Кати сердце в груди зашлось, колотится о рёбра. Заглянула она в парную, а там темень, пар клубится, и лишь в углу фонарь со слюдой тускло светит. Различила она в дальнем углу на пологе тень большую, сидит барин, потом обливается. Отлегло от сердца — наготы его не видно, лишь силуэт тёмный.
— Замочи-ка их в шайке, — прогудел бас.
Исполнила Катя, опустила веники в горячую воду, дух берёзовый по всей бане поплыл.
— Всё, Захар Демидович, готово.
Уже к двери повернулась, а барин ей вслед:
— Погоди, Катенька... а потри-ка мне спину.
Услышал это Степан, и похолодело у него внутри. Вспомнилось, как мужики в кабаке шептались про барина. Что до баб охоч, и что нет в деревне той, которую он бы не поманил. Вздором считал, брехнёй завистливой, ведь Захар Демидович к нему всегда был по-отечески. А теперь вот... стоит, смотрит в щель, и не верит ушам своим.
Страшно стало и Кате от просьбы той. И будто в ответ на страх её, начала тень в углу шевелиться, подниматься. Отвернулась она тотчас, в стену уставилась. Слышит за спиной тяжёлый шлепок мокрых ступней о половицы. И голос, уже совсем рядом:
— Я готов, Катюша.
Обернулась она. Сидит барин на нижней лавке, боком, срама своего не кажет. Блестит голова лысая, с бороды густой пот капает. Вздохнула она, подошла, села на скамью позади него. Взяла в руки мочалку липовую, жёсткую. Руки дрожат.
Начала тереть спину барину, а будто гору тёрла. Могучая спина, вся в буграх мышц, перекатывается под её рукой. Шея бычья, крепкая. Вела она мочалкой по руке его широкой, от плеча к локтю, и случайно мазнула пальцами по горячей коже. И обмерла. Сон тот сразу в голову ударил, в виски стукнул. Рука та, хозяйская, медвежья. Вот она. Жарко стало Кате не от пара банного, а от крови своей, что по жилам огнём побежала. Скорее, скорее закончить и бежать отсюда, из этого пекла, из этого дурмана.
Закончила, отложила мочалку. Вскочила на ноги, отвернулась к стене, чтобы не видеть его.
— Захар Демидович... я всё. Могу ли идти?
А он молчит. Только чувствует Катя, как сверлит он её взглядом. Спиной чувствует. Она и впрямь вся вспотела, пар от неё идёт. Сорочка тонкая намокла, к телу прилипла, каждую косточку, каждую ямочку обрисовала. Пот по шее солёными ручейками бежит, в ложбинку на груди собирается. Наконец,
Воспоминания об армейских днях