Правила были просты: «У нас дома все ходят голые. Так принято». Света сбросила одежду. Тело отозвалось мурашками, каждый волосок встал дыбом на бледной, почти прозрачной коже. Она была худенькой, подростково-угловатой: острые ключицы, ребра, проступавшие при вдохе, маленькие груди с бледно-розовыми, стыдливо сжавшимися сосками. Рядом Алиса казалась воплощением иной, завершенной наготы. Ее тело было сильным, гладким, как вылепленное из воска. Полные, тяжелые груди с крупными темными ареолами бросались в глаза, чуть колеблясь при движении. Бедра были округлыми, ягодицы — двумя спелыми дынями, на которых заиграли ямочки, когда она наклонилась за учебником.
Они пили чай на кухне, и Света старалась не смотреть ниже шеи собеседников, упираясь взглядом в синюю прожилку на фарфоровой чашке Маргариты Сергеевны. Владимир Петрович держал свою чашку — такую же тонкую, с золотой каймой — большими, уверенными пальцами, которые казались слишком грубыми для этого изящества. Он отпивал медленно, глоток за глотком, и Света ловила себя на мысли, как двигается кадык на его обнаженной шее. Это был очень странный и волнительный для Светы ритуал чаепития. А все присутствующие как-будто не понимали всю глубину волнения гостьи.
Потом они с Алиской пошли в комнату делать уроки. Света пыталась вникнуть в химию, но отвлекалась на то, как при движении колеблется грудь Алисы. Ее собственные соски, заострившиеся от прохлады, напряглись и пульсировали. Глупо.
В комнату без стука вошел Владимир Петрович. Он был, как всегда, спокоен и гол. В руке держал папку с документами.
— Аля, нужно обсудить твое заявление в вуз. Сейчас.
— Пап, мы занимаемся, — лениво сказала Алиса, не отрываясь от конспекта.
— Десять минут. Подойди сюда.
Алиса вздохнула, встала и подошла к отцу стоящему у книжного стеллажа. Он открыл папку, показывая что-то. Алиса кивала. Солнечный луч, падающий из окна, разрезал комнату по диагонали, и в нем плясали пылинки. Они кружились вокруг стоящих будто сказочный хоровод. Света смотрела на эту пылинки. Смотри на пылинки. Не туда.
А потом, не прерывая разговора о баллах и факультетах, Владимир Петрович просто положил свою большую, волосатую руку ей на ягодицу. Потом провел ладонью по ее спине. Его движения были лишены страсти — это была спокойная, почти рассеянная ласка, как человек гладит кошку, сидящую у него на коленях во время чтения.
Света застыла, карандаш замер в воздухе. Ее сердце заколотилось где-то в горле. Это не так. Это шутка. Сейчас она отстранится. Но Алиса, не оборачиваясь, слегка расставила ноги, продолжая говорить: «...но на биофаке конкурс ниже, я думаю...» Владимир Петрович что-то ответил, и его другая рука легла ей на живот, мягко потянув ее к себе. Она даже не замолчала. Говорит о проходном балле. У нее на губе блестит карамель от чая.
И тогда Владимир Петрович, все так же глядя в документы, придвинулся плотнее. Мышцы его бедер напряглись, выдав рябью под кожей. Какие у него ноги. Старые. Волосатые. Как столбы. Лобковая кость Алисы, гладко выбритая и блестящая, прижалась к его темному, густо заросшему основанию. Света видела, как при движении его яички, тяжелые и морщинистые, колыхнулись вверх, прилипли на мгновение к влажной промежности дочери. Интересно, они теплые? На ощупь. Как вареные яйца в мешочке. Боже, что я думаю.
Он вошел не сразу. Головка его члена, темно-багровая, лоснящаяся от смазки, упиралась во вход, растягивая ее в бледно-розовые тоненькие губки. Алиса слегка прогнулась, помогая, и Света увидела, как отверстие, тугое и сомкнутое, разом раздалось, приняв в себя толстый стержень. Такой большой. Интересно, поместился бы он у меня во рту? Мысль ударила, как пощечина. Стыд, немедленный и обжигающий, обварил ее изнутри. Но она не
Сирота 4-я часть