Морозное дыхание сковало дачный посёлок, превратив его в хрустальную ловушку. Двадцатичетырёхлетняя Настя, уже три недели томящаяся в одиночестве — муж Андрей был в длительной командировке в Казахстане, — согласилась на поездку свекровью и свекром в гости к их давней подруге Ирине на её день рождения. Всё казалось безобидным: ужин, вино, разговоры. Но когда вечером разразилась настоящая пурга, а температура упала за минус тридцать, стало ясно — ехать обратно в город смертельно опасно.
«Остаётесь ночевать, — решила Ирина, хозяйка, громкоголосая женщина лет пятидесяти с хитрыми, весёлыми глазами. — Топлю печь, но жарко будет только в двух комнатах. Так что, девочки, извиняйте, придётся потесниться».
Так и вышло. Свекровь, Людмила Петровна, и её муж, Виктор Васильевич, устроились в маленькой спальне с железной печуркой. А Насте отвели место в большой комнате, где стояла широкая деревянная кровать под горой одеял и овчин, на которой уже готовилась ко сну сама Ирина.
«Не стесняйся, дочка, — сказала свекровь, целуя Настю в щёку. — Ира — своя, как родная, не замёрзнешь с ней». В её глазах промелькнуло что-то невысказанное, но Настя, измученная внутренней тоской по мужским рукам, не придала этому значения.
Комната была тёплой, почти душной. Печь потрескивала, отбрасывая на стены гигантские танцующие тени. Ирина, уже переодетая в ночную сорочку из тёмно-красного сатина, расстилала на кровати овчину. Сорочка была короткой, едва прикрывающей её полные, ещё крепкие бёдра. Из-под кружевного подола виднелись ноги в тёмных чулках.
«Раздевайся, красавица, не робей, — сказала Ирина, улыбаясь. — Вон, ночнушка для тебя приготовлена».
На стуле лежала тонкая, почти прозрачная сорочка цвета слоновой кости. Настя, всегда стеснительная, смутилась. Она никогда не спала в одном белье с кем-то, кроме мужа. Да и с Андреем они предпочитали пижамы.
«Я... я, пожалуй, в своей майке...» — пробормотала она.
«Да брось! — рассмеялась Ирина. — Тут под одеялами хоть голой лежать — не страшно. Но дело твоё».
В итоге Настя, поборов смущение, надела предложенную сорочку. Ткань была прохладной и скользкой, она облегала её молодое тело, подчеркивая округлость груди и изгибы бёдер. Но стыдливая привычка взяла своё — под сорочку она натянула свои шёлковые трусики-слипы телесного цвета, плотно облегающие и высокие, почти до пупка.
«И трусики? — удивилась Ирина, уже лёжа под одеялом и наблюдая за ней. — Ну, как знаешь».
Они легли. Ирина погасила керосиновую лампу, оставив только тусклое мерцание углей в печи. Кровать была широкая, но из-за ожидаемой ночной прохлады, подвинувшись друг к другу, при соприкосновении двух тел под одеялом казалось, что пространства катастрофически мало. Настя легла на край. Её спина была напряжена, она прислушивалась к каждому шороху.
Ирина лежала на спине, тяжело и ровно дыша. Пахло овчиной, деревом, дымом и её духами — тяжёлыми, восточными.
Прошло, наверное, полчаса. Настя начала расслабляться, тепло и усталость брали своё. Она уже почти проваливалась в сон, когда почувствовала лёгкое движение рядом.
Ирина повернулась на бок, лицом к ней. Настя замерла. Потом почувствовала, как тяжёлая, тёплая рука ложится ей на талию. Просто так, будто случайно. Настя не шевельнулась, решив, что это во сне. Но через минуту рука сдвинулась. Ладонь, широкая и мягкая, скользнула с талии на живот. Лёгкое, едва ощутимое движение.
«Спит, — про себя подумала Настя, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Просто во сне двигается».
Но ладонь не убиралась. Она лежала на её плоском животе, и большой палец начал совершать крошечные круговые движения чуть ниже пупка, как раз там, где заканчивались её трусики. По телу Насти пробежали мурашки. Она сжалась внутри, но внешне осталась неподвижной, лишь её дыхание стало чуть более прерывистым.
На съемной комнате.