Евгений стоял, смотрел прямо, взгляд у него был странно спокойный - ни упрёка, ни злости, только ледяная отстранённость, которую Настя прочувствовала сильнее любого крика.
Он чуть улыбнулся, уголки губ дрогнули:
— Ну что ж... если тебе так нравится - не буду мешать. Желаю хорошей ночи.
Он подошёл к своей одежде, стал одеваться, ни разу не взглянув на кровать. Ключи в руке тихо звякнули. Настя ещё раз попыталась освободиться, но Толик даже не пустил - только сильнее сжал её бедро, словно напоминая, что она здесь, под ним, а не там.
Евгений, уже на пороге, не оборачиваясь, бросил:
— Можешь не вставать, я всё понял. Спасибо за откровенность.
И вышел, даже не хлопнув дверью. Всё было окончательно, и страшнее всего - до обидного спокойно.
Едва Евгений ушел, напряжение в комнате словно прорвало. Настя, всё ещё застывшая под тяжёлым, тёплым телом Толика, вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой и пустой.
Она оттолкнула его, села на кровати, наспех натягивая простыню на голое тело. Голова кружилась от обиды и бессилия.
Настя тихо прошептала:
— Зачем ты это сделал? Сначала... рассказал ему всё. А потом... воспользовался мной, когда я... когда не знала, что это ты...
В её голосе звучала не только злость, но и почти детская обида, будто она ждала извинений.
Толик почесал затылок, буркнул:
— Ну а чё... Рассказал, чтоб по-честному было, без муток. Да ты ж сама меня с ума свела, Настя. С тех пор, как ты мне дала, башка кругом ходит. А тут ещё... ну я сам не свой стал, не смог сдержаться.
Он смущённо отвёл взгляд, понизил голос, будто оправдываясь:
— А как тебя раком увидел... Ну кто бы тут устоял? Щёлка твоя сама манила, я уж не выдержал...
Толик выдохнул, улыбнулся уголком рта, уже мягче:
— Да и ты сама ведь не сопротивлялась... Прям вся мне отдалась, по-настоящему. Я ж чувствовал это. А как кончила подо мной, да как целовалась... Не обманешь тут, всё по-настоящему было.
После его слов Настя молчала, не отвечая. В голове гудело: сама виновата, сама доверилась такому вот - и что теперь жаловаться? Щёки горели от стыда и обиды.
Вслух она только тихо сказала, не глядя на Толика:
— Выйди... Пожалуйста.
Толик тяжело вздохнул, начал шарить по комнате, натягивая трусы, собирая свои вещи. Перед дверью замер, бросил коротко, неуверенно:
— Ну... если что, ты зови.
Постоял ещё пару секунд в нерешительности, будто хотел сказать что-то ещё, но так и не нашёл слов.
Потом вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Настя долго сидела на смятой кровати, крепко обхватив колени руками. Она почти не дышала, пытаясь уговорить себя, что всё это - сон, бред, и сейчас проснётся. Внутри всё гудело: боль, злость, усталость, и тягучее, липкое возбуждение, которое не уходило, а только злило сильнее.
Тишину нарушил тихий хлопок двери в другой спальне - в коридор, чуть пошатываясь, вышел Николай. Он вышёл босиком в одних трусах.
Он медленно подошёл к комнате Насти и остановился у приоткрытой двери. Их взгляды встретились - Настя в одной простыне, с распухшими губами, растрёпанная.
Николай постоял в дверях, затем, словно взвешивая что-то внутри, решился войти. Шагнул через порог, оглядел комнату - взгляд на мгновение задержался на смятой постели, простыне, скомканной у Насти на коленях.
Он сел на край кровати, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, но и не отворачиваясь.
Голос его прозвучал глухо, чуть осипло - после всего, что было сегодня:
— Всё нормально? Ты... как вообще?
Настя чуть кивнула, будто на автомате, но голос её тут же предательски дрогнул:
— Не знаю... наверное, да.
Николай кивнул, провёл ладонью по лицу, будто прогоняя остатки напряжения.
Автоколонна. Молодой слесарь