под ним, как её дыхание сбивается. А затем медленно, с сладкой мукой вытягивал его назад — сквозь эти упрямые, бархатистые стенки, которые словно не хотели отпускать, цеплялись, сосали, заставляя его стонать от остроты ощущений. И снова — вперёд, глубоко, до конца, до её тихого выдоха, до того момента, когда их тела становились одним.
Варя поначалу ойкала и морщилась, но потом лицо её разгладилось, глаза затуманились и совсем закрылись. Зато ротик распахнулся, показывая край розового язычка. Витя трудился, разглядывая меняющееся лицо подруги, целуя щёки, шею, подбородок. То и дело изловчившись припадая то к одному, то ко второму соску.
Вите вдруг стало легче — словно узкий проход, ещё минуту назад сжимавший его так отчаянно, наконец сдался, приспособился, стал принимать и отпускать его с мягкой, почти ласковой покорностью. Внутри она была теперь нереально нежной, шелковистой, обволакивающей — каждый толчок скользил в горячей, влажной глубине, как по бархату, пропитанному тёплым мёдом. Он невольно поддал скорости, движения стали шире, глубже, ритм — почти таким же быстрым и уверенным, как с Ольгой в их самые жаркие разы. Но с Варей всё было другим, живым, настоящим.
Её тело говорило за неё громче любых слов. Оно жило под ним — колыхалось, отзывалось на каждый его удар мягкой волной, парило сладкими соками и тяжёлым, пьянящим запахом юной страсти. Ноги её то взлетали вверх, обхватывая его бёдра, то упирались пяточками в диван, подталкивая себя навстречу; попка приподнималась, подмахивала синхронно, словно сама искала глубины, сама просила сильнее, быстрее. Руки Вари впивались в его плечи, ногти оставляли лёгкие следы, и она прижимала его к себе — к своей упругой, спелой груди, где твёрдые соски терлись о его кожу, передавая дрожь её сердца.
Витя чувствовал, что уже на краю — сладкая тяжесть собиралась внизу живота, толчками поднималась вверх. Он беспомощно думал: что дальше? Как смотреть ей в глаза после того, как сам кончит, оставив её одну с этим всем? Но Варя снова опрокинула его ожидания.
Вдруг её дыхание изменилось — стало резким, шумным, прерывистым, словно она бежала к чему-то запретному и наконец добежала. Грудь её вздымалась часто-часто, губы приоткрылись, и в следующий миг она «оборвалась» — замерла на верхней точке вздоха, всё тело натянулось струной. А потом взорвалось: лихорадочные стоны вырвались из горла — тихие, но такие искренние, такие первозданные; бёдра её задрожали, влагалище внутри сжалось волнами, обхватывая его крепче, чем когда-либо, словно хотело удержать навсегда. Она схватила его в объятия всей своей юной, нерастраченной силой — ногами, руками, всем телом — и затряслась в сладких судорогах, отдаваясь оргазму полностью, без остатка.
«Кончила… от члена… первая… моя Варька…» — только и успел мелькнуть в голове у Вити, и это потрясение, этот восторг ударили его окончательно. Он с рычащим выдохом загнал себя в неё до самого конца, до горячей, пульсирующей глубины, и стал спускать — мощно, долго, отдавая всё, что накопилось за месяцы желания, ревности, нежности. Волна за волной прокатывались по телу, он прижимался к ней лбом ко лбу, чувствуя, как она всё ещё вздрагивает под ним, как её сердце колотится в унисон с его.
Успокоившись, они так и лежали, обнявшись, пока Варя, очнувшись, не взмолилась избавить её от тяжести мужского тела. Они разлепились. Витя придержал презерватив, когда выходил из снова сжавшегося в узкую щёлочку влагалища. Увидев на нём полное отсутствие крови, кроме, может, одной тонкой прожилки, он задумчиво стянул его с себя и скрутил, завязав узлом у кольца. Варя удивилась:
— Ты зачем его завязал, боишься, сбегут? — хихикнула девушка глядя
визит масажыстке