совершенную линию. Мой рот пересох. Мне вдруг дико, до боли, захотелось знать, как этот силикон ощущается под пальцами. Холодный? Или принимает температуру тела? Поддаётся ли нажатию?
«У тебя всё в порядке? Ты как будто задумался», — её голос вернул меня.
«Всё в порядке. Просто думал... Как много деталей мы не замечаем в людях, которых, казалось бы, знаем», — я посмотрел прямо на неё, позволив своему взгляду на секунду задержаться на её груди, а потом медленно подняться к глазам. Это был уже не случайный взгляд. Это было сообщение: Я вижу. Я замечаю. Меня это интересует.
Она покраснела. Не от стыда. От смущения, смешанного с запретным возбуждением. Она потянула халат, прикрываясь, но делала это небрежно, будто играя.
«Какие, например, детали?» — спросила она, глядя на экран, но всем существом слушая меня.
«Например... осанка. У тебя идеальная осанка, Вика. Как у балерины. Но когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит, ты сутулишься. Совсем чуть-чуть. Прямо вот здесь», — я жестом показал на свою собственную ключицу, но мы оба понимали, что я показываю на её.
Она инстинктивно выпрямила спину, и её грудь подалась вперёд. Этот жест был бессознательным, животным — продемонстрировать себя. Мой разум ликовал.
«Или... твои уши. Они у тебя маленькие и аккуратные. Когда ты нервничаешь, мочка правого уха краснеет. Совсем чуть-чуть. Как сейчас».
Она аж подпрыгнула на месте и схватилась за ухо. «Что? Не краснеет!»
«Краснеет, — я улыбнулся, мягко, по-дружески. — Не переживай, это мило».
«Ты за мной подсматриваешь?» — в её голосе была игра, но и лёгкий укор.
«Я за тобой наблюдаю, — поправил я, делая ударение на слове. — Потому что ты интересная. Как сложный механизм. Красивый, отлаженный, но с тайными кнопками».
Наступила пауза. Фильм бубнил на заднем плане бессмысленным шумом.
«И... ты нашёл эти кнопки?» — её вопрос был шёпотом, полным риска.
«Я только начал искать», — честно ответил я. И добавил, глядя ей прямо в глаза: «И это самое увлекательное, что со мной происходило за последние годы».
Она замерла. Дыхание её стало чуть глубже. Она откинулась на спинку дивана, и этот жест уже не был защитным. Он был... предлагающим. Халат снова съехал, открывая ещё больше бедра. Она этого не поправила.
«Опасная игра, братец», — сказала она, и в её голосе впервые прозвучали нотки не сестры, а женщины, которая осознаёт силу своего влияния.
«Кто сказал, что я играю?» — ответил я так же тихо.
Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты, освещённой только экраном ноутбука. Расстояние между нами было в метр, но оно ощущалось как сантиметр. Я видел, как кадык у неё сглотнул. Видел, как её взгляд опустился к моим губам, а потом так же быстро отскочил в сторону. Это было всё. Признание. Она думала о том же. О пересечении границы. О прикосновении.
Но я не стал нападать. Не сейчас. Сейчас нужно было закрепить успех, оставить её в состоянии томительного, сладкого ожидания.
Я резко встал. «Пойду, пожалуй. Утро вечера мудренее. Спокойной ночи, Вика».
Она выглядела ошарашенной, почти обиженной, что я обрываю момент. «Спокойной... спокойной ночи, Артём».
Я пошёл к своей комнате, чувствуя её взгляд у себя на спине. У двери я обернулся. Она всё ещё сидела, прижав колени к груди, смотря на меня большими, тёмными глазами.
«И да... — добавил я, будто вспомнив. — Не сутулься. Это портит такую безупречную картину».
И закрыл дверь. Не запер её. Просто закрыл.
Я прислонился к ней спиной, слушая тишину. Через несколько минут услышал её шаги. Она шла не в свою спальню, а на кухню. Я приоткрыл дверь на миллиметр. Она стояла у холодильника,
Марк и Дженифер