ухо, дыхание с вином и жвачкой. — Видно за километр. У неё глаза горят, как у голодной. Но она боится. Её надо… растормошить. Шоковой терапией».
«Ты о чём вообще?» — прошипел я.
«Предлагаю помощь. Ты же её хочешь? Хочешь, чтобы эта силиконовая красотка раздвинула перед тобой ноги и забыла, как мужа зовут? Я могу помочь, а ты мне. Без лишних глаз».
Я смотрел на неё, пытаясь разглядеть ложь. «А тебе-то зачем?»
«Скучно, — повторила она, как мантру. — И я терпеть не могу лицемеров. Все они такие — замужние, правильные. А внутри — гниль и похоть. Любопытно посмотреть, как это рвётся наружу. Идёт?»
Я не успел ответить — вернулась Вика. Но семя новой, ещё более опасной игры уже было брошено в землю.
Когда Изабелла наконец убралась, оставив полупустую бутылку и тяжёлую, нерассеянную напряжённость, в квартире воцарилась гробовая тишина. Вика стояла у окна, спиной ко мне.
«Наглая девчонка», — сказала она, но в голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё, невысказанное.
«Да», — согласился я, подходя к ней. Мы смотрели, как Изабелла пересекает двор. На пороге своего подъезда она обернулась, посмотрела прямо на наше окно, на наши два силуэта в темноте, и отправила нам ещё один свой дерзкий, невидимый поцелуй.
«Она всё видит», — прошептала Вика, и в её голосе дрожали невидимые струны.
«Пусть смотрит, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Ей нечего увидеть. Пока».
И тут я совершил самый рискованный шаг за весь вечер. Поднял руку и, не касаясь её кожи, лишь кончиками пальцев, провёл по воздуху в сантиметре от её щеки, вдоль линии челюсти к подбородку. Жест призрачный, но полный абсолютного, немого обладания.
Она замерла, перестав дышать. Её глаза потемнели, стали бездонными. «Артём… мы не должны…»
«Я ничего и не сделал, — тихо сказал я. — Пока».
Я опустил руку и отступил. «Спокойной ночи, Вика. Спи».
Ушёл в свою комнату, оставив её одну в центре гостиной — дрожащую, возбуждённую, напуганную до предела и при этом готовую, безумно готовую к тому, чтобы все границы рухнули. Массаж, почти-прикосновения, двусмысленности и эта ядовитая Изабелла в качестве катализатора — всё это создало гремучую смесь.
Я лёг, прислушиваясь к звукам за стеной. Долгое время — тишина. Потом шаги. Не в её спальню. На кухню. Звон стакана, шум воды. Пауза. И потом — тихий, едва уловимый, но отчётливый звук. Глубокий, сдавленный стон. Один. Затем другой.
Она стояла там, в темноте кухни, и, я был абсолютно уверен, касалась себя. Думая обо мне. О моих руках на её спине, на её ягодицах. О том, как близко мои пальцы были к её груди. О том «пока», которое повисло в воздухе между нами и которое уже никогда не будет прежним.
В готях....