войдя, приложила крошечную ладошку ко рту, сделала лёгкий поклон и чуть приподняла юбочку другой рукой. Очевидно, в последней поставке для Синего клана были школьные костюмы для рабынь.
Привет, мальчики! — пропищала она высоким голоском, будто здоровалась со старыми подругами по сестринству.
Здоровяк только расхохотался. Она посмотрела на него с недоумением.
— Хозяин Нолан, что не так? Я плохо себя веду? — спросила она.
— Мэнди, эти ребята тебя не помнят. Расскажи им, как тебя звали когда была парнем. Давай.
Мэнди скорчила гримасу отвращения, словно мысль о том, что она когда-то была мальчиком, её тошнила. Потом до девушки дошло.
— Меня звали Оуэн! Я была с вами в Красном клане, пока меня не спасли!
Мы уставились на Мэнди в ужасе. Это Оуэн?! Эта крошка?
— Вы разве меня не помните? — надула она губки.
— Я оставлю вас наедине, чтобы вы могли воссоединиться. Оуэну есть что вам рассказать о том, как теперь будет проходить ваша новая жизнь, — сказал Нолан, вышел и закрыл дверь.
Мэнди проводила его взглядом, стоя с опущенными руками и молча. Я заметил, что она не поднимала глаз на Нолана, пока парень сам к ней не обращался.
— Чёрт, Оуэн, это правда ты? — спросил Люк.
— Да, глупый! — ответила она так, будто он задал самую смешную вещь на свете.
Мы услышали, как Нолан поднимается по лестнице — скрипели ступени. Мэнди повернулась к нам, юбочка взметнулась, открыв только белые колготки до самой гладкой промежности. Она поспешно пригладила юбку — по привычке или из стыда, не понять.
— Ладно, — прошептала она. — У меня мало времени, но я думаю, что смогу вас отсюда вытащить.
— Что? — прошептал кто-то из нас.
— Я украла ключ, — тихо ответила Мэнди. — Себя я спасти не могу, я в ловушке. — Она указала на своё тело. — Но вас, возможно, смогу.
Она говорила шёпотом, почти не дыша. Затем сунула крошечную ладошку за вырез лифчика и вытащила ключ. Я невольно заметил, как при этом слегка выскользнула часть её груди.
— Как только услышала, что они захватили троих из Красного клана, сразу украла ключ. Вот, держи, — сказала она и просунула руку сквозь решётку.
В мою ладонь лёг ключ.
— Как нам понять, куда идти? — спросил я.
— Всё просто, — прошептала она, не отрывая глаз от двери наверху лестницы. — Поднимаетесь по ступеням, поворачиваете налево. Там длинный коридор. В самом конце — маленькая деревянная дверь. Откроете её — и выйдете сзади замка.
— А стража?
— Я отвлеку того, что наверху лестницы, — сказала Мэнди. В её голосе сквозило сожаление. Мы все прекрасно понимали, что значит «отвлечь».
— Как мы сможем тебя отблагодарить? — спросил я.
— Я… вы не знаете, каково это. Эти… желания… Я даже к вам, к своим друзьям… — она опустила взгляд, стыдливо пригладила юбочку на белых кружевных ножках.
— Мы выберемся, вернёмся за тобой и вернём тебя обратно, в Оуэна, вот увидишь, — сказал я.
Но даже я понимал, что это, скорее всего, пустые слова. Теоретически вернуть человека в прежний облик возможно, но на практике это почти никогда не делали. Даже если бы мы спасли Мэнди, скорее всего, в итоге обращались бы с ней как с любой другой рабыней. После Игр они стоили слишком дорого. Победившие команды обычно заканчивали с 40–50 мужчинами в живых. Это означало, что даже часть их рабов — это бывшие соклановцы, захваченные другими, а потом отбитые обратно. Чем больше рабов в конце — тем больше делить, тем больше выигрыш победителям. Но сейчас не время это обсуждать. Кто
Счастье