заставляла мыть свои ноги, а потом, смеясь, предлагала выпить эту воду. «Берегу себя для будущего мужа, — говорила она гордо. — Мне твоя влюбленность не нужна. Мне нужна твоя покорность». И я покорялся. Целовал её пятки, носил её сумку, терпел её насмешки, как терпят капризы божества. В её власти было что-то пьянящее и жестокое, и я был готов пить эту чашу до дна.
Но лето кончилось. В день отъезда я, разбитый, стоял перед ней. Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Идем, — коротко бросила она и повела меня в старый сарай на окраине, где хранилось сено. — Чтобы не забывал.
Она взяла длинную, гибкую ветку и, не говоря ни слова, велела нагнуться. Это не было игрой. Она секла отчаянно, яростно, будто выбивая из меня само это лето, нашу странную связь, всю накопленную боль расставания. Я стиснул зубы, и в глазах потемнело от боли и странной благодарности. Она плакала, хлеща меня, а я терпел, потому что это было последнее, что я могу для нее сделать.
Когда она закончила, выронив розгу, её голос дрожал:
— Ну, все... Теперь поцелуй на прощание. Не щеку. Ногу.
Я опустился на сыроватые половицы и прижался губами к её подъему, чувствуя соленый вкус своих слез и её кожи. В этот момент я окончательно понял, что потерял не просто девчонку, а часть самого себя, которую она открыла и навсегда забрала с собой.
«Я вернусь», — написал я ей уже из города, зная, что это неправда. Вернуться можно в деревню, но не в то лето, не в тот сарай, не в то пыльное поле, где началась моя первая и самая важная капитуляция. Она научила меня не только любить. Она научила меня тому, что в самой сладкой неволе — свобода быть самим собой, даже если этот «я» готов целовать следы на пыльной дороге, оставленные своей Госпожой. И этот горько-сладкий вкус первой любви я буду помнить всегда.
Толстожопая сучка