Нереальная слабость в теле, мне тяжело было даже руку поднять. Пока я был в сознании, меня покормили какой-то штукой – типа йогурта. А через какое-то время в палату вошла Маша.
Маша: – Привет, ты как?
«Хороший вопрос, а как я?»
Я: – Спать хочу, всё болит. Что произошло?
Маша: – Там происшествие, ты не была пристегнута. У тебя ребра сломаны, их корсетом зажали, чтобы заросло, на груди операция, косметическая, переломов нет.
Я: – Капец, и долго я без сознания?
Маша: – Пару дней, пришлось рейс отменить. Хочешь маме позвоним, я её в курсе держу, но ты же понимаешь?
Поговорить с мамой хотелось, но и удерживать бодрствующее состояние было крайне тяжело. Связь отвратительная, поэтому, убедив маму, что я жив, меня стало отключать.
Неделя пролетела, запомнившись только кратковременными отрезками.
Открываю глаза – светло, наверное, день. Полежал, закрыл глаза.
Кто-то что-то делает с моим телом, открыл глаза – врач рассматривает грудную клетку, закрыл глаза.
Слышу голос Маши, она пытается привести меня в чувства, звоним маме, я пытаюсь улыбаться, закрываю глаза.
Резкая боль в ребрах, открываю глаза – другой врач щупает ребра, сделали укол, закрываю глаза.
Время бодрствования постепенно увеличилось, но корсеты на шее и торсе особо не позволяли шевелиться. Хотя врачи, естественно через Машу, рекомендовали ходить.
Подняться без помощи я пока не мог, а просить чужих людей, да еще и не понимающих меня, я как-то стеснялся.
В больнице связь отвратительная, чтобы поймать сеть, приходилось высовываться в окно, так и разговаривали с мамой. Маша в окне, а я или на кровати или рядом, пытаюсь понять, что она говорит. В связи с этим мы приняли решение переместить меня на Виллу. Там Маша сможет следить за мной 24/7, да и мне больница уже изрядно надоела.
Договорились с врачами, что будем приезжать раз в неделю на осмотр. С меня сняли шейный корсет, и мы уехали. Я так и не понял, зачем он был нужен. На шее вроде повреждений нет.
Наконец, обратил внимание, как всё это время работал мой половой член. В уретру вставлен катетер, а он сам, во избежание эрекции, зажат какой-то огромной скрепкой, закрепленной кольцом за мошонку.
Слава богу, на Вилле есть связь. Разговаривать, кроме мамы и Сергея, мне в принципе не с кем, так что я от этого не сильно страдал, а вот отсутствие музыки, фильмов и других прелестей паутины выводило меня из себя.
За время, проведенное здесь, я так привык обращению ко мне в женском роде, что когда это начала делать мама, я даже не сразу понял. Уже потом, в очередной раз положив трубку, на меня, как послевкусие, накатила мысль, что мама меня называла Оленькой.
«Может, показалось?»
Через пару дней ночью пошел в туалет. Пока не заживут ребра, мне рекомендовали скрепку не снимать, поэтому и по малому, и по большому я хожу сидя.
«Если честно, и тут я не понимал, как это связано.»
Восседая на унитазе, у меня жутко зачесалась грудь где-то в районе солнечного сплетения.
Обычно в такие моменты спасает спица или ножницы, но в туалете ничего подобного не было. Корсет был не литой стягивался липучками, но Маша говорила его не трогать.
Не желая терпеть муки, я решил немного ослабить липучки на корсете и, просунув руку, почесать назойливое место. Какого же было мое удивление, когда, потянув липучку, грудь, до этого плотно зажатая внутри, расправилась, и моему взору представилось то, чего тут явно быть не должно.
Дрожащими руками я продолжил расстегивать бондаж, но даже не снимая его, стало очевидно, что за операция была у меня на груди.
Богатые тоже плачут