судя по всему, была довольна. Москвич не видел её лица, она сидела к нему спиной, к тому же голову её скрывал капюшон черного шелкового балахона, но, судя по задорному тону, каким она читала молитву, и коротким истерическим смешкам, вырывавшимся из её уст, когда Славик сбивался или замолкал, она явно наслаждалась!
— Ты считаешь удары? – спросила она Славика, меняя розгу, когда кончик той слегка измочалился.
— Да, матушка, - глухо отозвался парень, еле сдерживая рыдания в голосе. – Восемьдесят шесть!
— Отлично! – взмахнула Святоша новым прутом, прислушиваясь к звуку рассекаемого воздуха. – Когда будет полная сотня – скажешь. К сожалению, нам нельзя давать вам больше сотки за раз. Такая вот несправедливость. Пожалеешь задницу – не спасёшь душу! Ну-с, продолжим: простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящаго дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получившее благодать и велию милость, прославим в Троице...
Москвич предпочёл тихо исчезнуть в складках драпировки, дабы самому не быть обнаруженным в шпионстве дерзновенном и не подвергнуться часом душеспасительной, хотя и весьма болезненной экзекуции.
Нужно было срочно возвращаться к Акулине – его новой наставнице. Но пройти мимо узкого прохода, оставленного в ширме, за которой компания Эллы взялась перевоспитывать Стремягу, он никак не смог бы. К тому же для него так и остались загадкой слова Акулины про какое-то жульничество со стороны этой самой Эллы, и её, якобы «клеймение» Стремяги. Очень странно она как-то выразилась: это, мол, все видели. Какое такое клеймение «все видели», а ни он, ни другие пацаны, не заметили?
Хотя... Что-то такое явно было этим утром. Стремяга как-то странно натёр себе лоб, умываясь. И вёл себя крайне подозрительно. Наотрез отказался рассказывать, что же там было в женской спальне этой ночью. А когда пришла директриса, и стала выжимать из них все соки этой сумасшедшей физзарядкой, она, вроде бы, тоже заметила что-то на лбу у Стремяги. И даже спросила невзначай «что там у тебя»? Да, Москвич хорошо запомнил этот момент. И то, как явно смутился Стремяга.
Так что это за клеймо такое, которое видно только дамам – начальницам и барышням, но скрыто от мужского населения этого весьма непростого заведения? Ведь Пирожок и Сопатый тоже ничего особенного утром в палате не заметили.
Москвичу до усрачки захотелось хоть одним глазком поглядеть, что же там сейчас делают со Стремягой, и он рискнул – бочком, на цыпочках протиснулся в узкий проход изломанной в причудливом лабиринте ширмы и...
И заблудился! Вернее, оказался в тупике. Прохода дальше не было! Он повернулся назад – сзади тоже была глухая стена, но направо можно было пройти до поворота. Он свернул туда и оказался там, откуда и двинулся в своё рискованное путешествие.
Ясно. В чертоги Эллы и её команды никто не собирался пропускать никого из посторонних. Эти заразы умели хорошо прятаться и закрывать за собой двери. Во всяком случае его туда не пустят. Москвич смирился и пулей бросился в своё – крайне левое отделение таинственного зала, превращенного сразу в три, еще более таинственных класса.
Для совсем уж невероятных, с точки зрения здравого смысла, уроков.
А возле камина было светло и просторно. Подружки Акулина времени зря не теряли, и уже успели переодеть Кроху в роскошное чёрно-золотистое длинное платье, украшенное всевозможными рюшечками, воланчиками, ленточками и еще бог знает чем, чему даже и названий Москвич никогда не слышал. Кроме того, Крохе подобрали парик, который отлично сел на его стриженую макушку, и теперь парень рассекал в новом обличье перед восхищенными барышнями, старательно вырабатывая походку солидной
Римские каникулы