она, рассекая воздух упругой бамбуковой розгой. – Иначе мне никак не успокоиться»...
И высекла – не спеша, без разогрева, запустив левую руку под тунику, себе в промежность, и мастурбируя никого не стесняясь. Вроде немного полегчало.
«Ничего, подумала Пульхерия. – Там еще свеженький пленник остался. Сегодня, как все спать улягутся, придушу его парочку раз как следует и кончу от всей души. – И добавила мысленно, глядя в залитые потом глаза ребят: добро пожаловать в мой мир – мир беззастенчивой некромантии!
И вспомнила, как развлекалась у себя в Корнштейне, в таинственном моравском замке, куда иногда водят небольшие стайки туристов, с удивлением и непонятной тревогой озирающихся среди высоких стен и под мрачными сводами.
Она тайком за ними подглядывала, фотографировала некоторых из них, спрятавшись и внезапно возникая в тёмных проёмах зарешеченных и криво заколоченных окнах. А потом, ночью, во сне, забравшись в никому неизвестные подземелья, устраивала там жуткие публичные казни, прокручивая в своём воображении и воплощая в осознанных снах кошмары для сфотографированных за день посетителей. Они стояли вокруг неё в немом ужасе, а палач вытаскивал на помост каждого, на кого она указывала пальчиком, и долго, очень долго укладывал в колодки гильотины.
Сама Пульхерия при этом буквально купалась в волнах нестерпимого вселенского ужаса, исходившего от зрителей этого адова перформанса. В ногах у неё стояла корзина, куда падали отсечённые головы казнимых, и ещё живые, они там ворочались, открывая рты и пуча глаза, заливая кровью её сапоги. И тогда она ставила ногу на край корзины и говорила собравшимся вокруг:
— Ну? Кто первым будет лизать? Кто первым будет лизать – тот последним полетит в эту корзину!
И всегда находилась куча желающих.
Но все они рано или поздно оказывались у неё под ногами, в корзине, и там кусали её каблуки, а она кончала по два три раза за ночь, а утром просыпалась в совершенно мокрых трусиках...
И было нестерпимо стыдно за то, что эти ни в чем неповинные люди, тоже всё это видели в своих ночных кошмарах.
«Добро пожаловать в мой мир» - думала она, умываясь по утрам ледяной водой, чтобы унять разбушевавшуюся знойной ночью плоть, и разглядывая в зеркало своё румяное, посвежевшее и наполненное алчной сексуальной энергией, отражение. – Простите меня, если сможете. Или прокляните, как я сама себя проклинаю»...
Глава двадцать третья. Держи меня, соломинка, держи...
— Что будем делать, пацаны? – спросил Стремяга, наблюдая, как огромные океанские волны с шумом обрушивались на песчаный пляж, и стремительным накатом устремлялись всё ближе к первым кустарникам прибрежной рощицы. – Похоже, начинается большой шторм, и, похоже, нас ещё немного потренируют, прикроют всякими колдовскими штучками и защитными заклинаниями, да и бросят вместе с этим штормом на позиции взбунтовавшегося отряда. Чо думаете по этому вопросу?
Его друзья, сидевшие рядом, и также грустно наблюдавшие за всё более нарастающим разгулом стихии, не спешили с ответом. Все понимали, что он прав, но никакой конструктивной программы ни у кого, разумеется, не было.
— Ты думаешь, Костя, это наши поднимают этот шторм? – спросил Славик. - Хотят смыть их лагерь в пучину, а нам останется только зачистку провести?
— Не исключено, - флегматично отозвался вместо Стремяги Кроха. – Я бы так и сделал. Нас ведь мало для лобовой атаки, а вытаскивать захлебнувшихся и вязать их на берегу, мы вполне сможем. Сможем и к крестам их прибивать...
— Чего?! – выпучил глаза Костя, взглянув в упор на Кроху. – Ну ты и маньячело!
— А что такого? – не отрывая взгляда от пенящихся волн, переспросил Кроха. – Мы ведь сейчас косплеем восстание Спартака, если
История для Истории.