Меня зовут Оля, и я бы хотела рассказать о своей бурной и не особо вменяемой молодости. Мне было 17 лек, и у меня была та красота, которая не радует, а обязывает. Это было как внезапное наследство — я не знала, что с ним делать, но все вокруг ждали, чтобы я его тратила. Моё отражение в витринах было незнакомцем, которому все улыбались. Волосы цвета спелой ржи сами ложились в идеальные локоны, кожа напоминала фарфор, а глаза... Говорили, что в них можно утонуть. Я и тонула — в их ожиданиях, в их восторженных взглядах. Эта красота была моей самой надёжной клеткой. И ключи от неё были у всех, кроме меня.
Мальчики, мужчины — они смотрели на моё отражение из витрины и видели приглашение. Их руки на моей талии были тяжёлыми и требовательными, их поцелуи пахли пивом и претензией на собственность. Я научилась разделять тело и душу. Тело — это то, что принимало в себя чужие похотливые вздохи в тёмных подъездах, сминалось на задних сиденьях машин, притворялось, что ему больно или приятно. У меня был богатый опыт, и весь он сводился к одному: я была красивой вещью, которую используют, стараясь не поцарапать. «Извращения»? Да сколько угодно. Но это были не извращения страсти, а скучные, как инструкция, попытки что-то почувствовать через боль, через унижение, через вывернутую наизнанку банальность. Всё это было так похабно и так нестерпимо скучно. Это был шум. Тот самый шум, от которого болела голова.
А потом наступили летние школьные каникулы — те самые, бесконечные, душные, когда время растекается, как расплавленный асфальт. Родители уехали отдыхать без меня. Сказали: «Ты уже взрослая, Оля, побудешь дома одна, присмотришь за домом и за Марсом». Они купили путёвки в Турцию, упаковали чемоданы, поцеловали меня в макушку и улетели. Дверь захлопнулась, и в квартире вдруг стало тихо. По-настоящему тихо. Ни шагов за стеной, ни телевизора по вечерам, ни маминого «Оля, ужин на столе». Только жара, проникающая сквозь занавески, и ленивое жужжание мух у окна. Я осталась одна с Марсом. Он был нашим ирландским волкодавом — огромным, серо-пепельным, с глазами цвета старого янтаря. Марс не смотрел на меня так, как смотрели все остальные. Он не видел во мне красивую вещь, не ждал, чтобы я улыбнулась или раздвинула ноги. Он просто был рядом: ложился у моих ног, клал тяжёлую голову на колени, вздыхал глубоко и спокойно. В его взгляде не было ни похоти, ни осуждения — только тихая, безусловная преданность. И в этой тишине, в этой пустой квартире, где даже воздух казался густым от одиночества, я впервые почувствовала, что кто-то смотрит на меня не сквозь мою красоту, а просто на меня. Единственным, кто не видел в ней ни клетки, ни наследства, был Марс.
Он вошел в мою жизнь не как щенок, а как явление. Лохматый левиафан с глазами старого меланхолика. В семнадцать лет, когда все вокруг казались такими хрупкими и надуманными, его размеры были единственной правдой, в которую можно было упираться. Он был так велик, что, лёжа на полу, казался холмом, а его дыхание — шумом далёкого океана. Шерсть его, жёсткая и проволокообразная, пахла ветром, пеплом и чем-то бесконечно древним. Люди шарахались от него в подъезде, не понимая, что эта грозная внешность — всего лишь оболочка для самой тихой и ранимой души на свете. Он был «нежным гигантом»: его могучая пасть была создана лишь для того, чтобы аккуратно брать угощение с ладони, а сердце размером с кулак билось в такт моим шагам.
Сокурсница Оксана