Семён кивнул, подливая коньяк: "Согласен, Коль, жена — сокровище". Иван Петрович улыбнулся сдержанно: "Держи её крепче, Николай, такие не каждый день встречаются". Алена хихикнула тепло, бедро коснулось колена мужа: "Колька, не преувеличивай..."
Мужчины стали замечать изменения в Алене, от игрушки внутри она расхрабрилась заметно: движения стали смелее, походка виляющей, глаза блестели дразняще, она то и дело касалась бедром то Семёна, то босса, хихикала звонче, наклоняясь за чайником так, что ткань натянулся на груди. Lovense Lush пульсировал внутри неумолимо — Николай, пьяненький, уже плохо соображал, пальцы шарили по телефону случайно, посылая волны вибрации: лёгкие, мучительные, подкрадывающиеся исподтишка и уходящие в последний миг.
Алена нет-нет да вздрагивала — тихо, но заметно: "Ох...", — выдох рвался сам, тело дёргалось слегка, вагина сжималась вокруг яйца, клитор пульсировал в агонии. Волна подступала кайфово, жарко — G-точка трепетала, ноги подкашивались, но оргазм ускользал, дразня: "Ещё чуть... чуть..., Колька, не останавливайся...". Ей безумно хотелось кончить по-настоящему, сильно, бурно — не этой тизинговой пыткой, а настоящим взрывом, чтоб тело затряслось, стоны эхом по даче. "Как тут проверять Николая на верность? — метались мысли тёплые, но жгучие. — Желание точит изнутри, киска ноет, грудь налились, попка сама выгибается к ним... Ревность? Да плевать, хочу члена.
Семён ухмыльнулся: "Алена, ты сегодня огонь — дрожишь вся, коньячок так действует?" Иван Петрович прищурился: "Что-то в тебе новенькое, жаркое". Николай хмыкнул мутно: "Моя... лучшая...". Алена прикусила губу, села ближе к боссу, бедро прижалось — вибрация ударила снова, вздохнула громче.
Николай встал из-за стола в беседке, пошатнувшись слегка от коньяка, и пробормотал: "Сейчас коньяк добуду, пацаны, остатки в доме". Он отошёл к двери, спина напряглась, но в полумраке двора его догнал Семён — быстрым шагом, схватил под руку крепко, притянул ближе и стал шептать на ухо.
Алена в беседке замерла, она читала по губам Семёна издалека, понимала каждое слово, тело отозвалось дрожью предвкушения и злости. Мысли метнулись тёплой волной: "Семён давит, шантажом — Колька бледнеет, мой милый'".
Иван Петрович заметил её взгляд, прищурился: "Что-то не так, Алена?" Она улыбнулась лукаво, бедро коснулось его.
Алена наклонилась к Ивану Петровичу ближе, шепнула тихо: "Иван Петрович, можно по душам? Семён нашего Николая шантажирует.. .. Помогите уладить, а? Вы же мужик с сталью, всегда прикрывали меня". Голос её был нежным, с теплом, груди чуть прижались к его плеча, дыхание коснулось уха — запах духов щекотал ноздри. Ее грудь чуть прижались к его плечу, указательный пальчик лукаво провёл по ширинке брюк, ощутив твёрдый бугор члена, взгляд её стал игривым, впиваясь в его глаза.
Босс выдохнул хрипло, рука его легла на её бедро тяжёло, но сдержанно, голос смешал нежность с суровостью: "Всегда ты так, Алена, со мной — то мальчика ко мне привела, сказала 'помоги устроить', то опять просишь помощи. А я всё как пацан рядом с тобой... к тебе как к дочери отношусь, знаю, что физически не потяну тебя — молоденькая, а я старик".
Иван Петрович положил свою тяжёлую ладонь на её руку — ту самую, что дразнила ширинку, — и заставил крепко обнять свой член через ткань брюк: пальцы Алены сжались вокруг толстого, горячего бугра, пульсирующего ствола, большой палец его надавил сверху, задавая ритм сжатий, вверх-вниз медленно, властно. Член дёрнулся в хватке, проступая контуром — твёрдый, как сталь, несмотря на возраст. "Конечно, я помогу, Алена, помогу, как всегда помогал, сказал он хрипло, голос суровый, с нежной хрипотцой, глаза вонзились в её. — Даже спрашивать не буду, чем там Семён нашего
Мой пионерский лагерь