готовишь, привозишь её, смотришь, чистишь. А иногда... будешь помогать. Держать ноги, направлять член.
Катя кивнула:
— Да. Хочу так.
Саша молчал. Но кивнул.
Прошёл месяц. Всё стало рутиной — болезненной, унизительной, но возбуждающей.
Катя ходила на работу с пробкой в попке — Дима вставлял утром в машине. Возвращалась с засосами, с растянутой киской. Саша ждал дома — в её трусиках, иногда в чулках. Она заставляла его бриться везде — «чтобы был гладкий, как девочка».
Однажды вечером Дима пришёл к ним домой. Без Андрея. Сказал:
— Сегодня только я и она. А ты — на кухне. Готовь завтрак на утро. И не заходи, пока не позовём.
Саша слышал всё: стоны, шлепки, крики «еби меня... глубже... кончай внутрь...». Слышал, как Катя зовёт его по имени — но не Сашино.
Утром Дима вышел на кухню в халате. Саша стоял у плиты.
— Доброе утро. Твоя жена спит. Полна моей спермы. Иди, разбуди её. Языком.
Саша пошёл. Катя лежала на спине, ноги раздвинуты. Между ног — белая лужа. Он лизал — долго, пока она не проснулась и не кончила ему в рот.
Потом она обняла его:
— Спасибо. Я люблю тебя. Но... без этого я уже не могу.
Саша знал. И он тоже уже не мог без этого.
Без вкуса чужого.
Без унижения.
Без неё — такой, какой она стала.
3
Прошёл ещё месяц. Саша уже привык к новому ритму — или, точнее, к тому, что ритма как такового больше нет. Всё подчинялось Кате и её желаниям. Она приходила домой в разное время, иногда с мокрыми волосами (Дима любил трахать её в душе в офисе), иногда с красными следами от ремня (Андрей иногда «воспитывал»), иногда просто с улыбкой и запахом чужого одеколона на шее. Саша встречал её всегда одинаково: ужин на столе, она в его любимых трусиках (тех самых, кружевных, которые он теперь надевал сам, когда оставался один), и он на коленях у двери.
Но внутри него что-то изменилось. Сначала это было просто любопытство — смотреть, как она берёт в рот, как губы растягиваются, как слюна тянется нитями, как она глотает, не морщась. Потом любопытство переросло в зависть. Он видел, как Дима и Андрей кончают ей в рот, как она облизывает их дочиста, и каждый раз думал: «А почему не я?» Не в смысле — почему не я кончаю, а почему не я сосу.
Однажды ночью, после того как Катя вернулась от Димы (он оставил в ней три порции за вечер — две в киску, одну в попку), она легла на спину, раздвинула ноги. Саша, как всегда, опустился между ними. Лизал медленно, тщательно — привык уже к вкусу, к густоте, к тому, как сперма Димы смешивается с её собственной влагой. Катя гладила его по голове, постанывала тихо.
— Саша... ты так стараешься... — прошептала она. — Тебе нравится вкус?
Он поднял голову. Губы блестели.
— Да.
Она улыбнулась — лениво, удовлетворённо.
— А тебе не хочется... попробовать по-настоящему? Не через меня. А напрямую.
Саша замер. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, она услышит.
— Что ты имеешь в виду?
Катя села, притянула его ближе. Поцеловала — во рту у неё всё ещё был лёгкий привкус Димы.
— Я имею в виду, что ты хочешь сосать хуй. Настоящий. Горячий. Чтобы он пульсировал у тебя во рту. Чтобы кончил тебе на язык. Чтобы ты почувствовал, как это — быть на коленях перед мужчиной.
Саша опустил глаза. Щёки горели.
— Да... хочу.
Катя засмеялась тихо, но без насмешки — скорее с нежностью.
— Я знала. Видела, как ты смотришь на их члены, когда они в меня входят. Как облизываешься, когда чистишь
Сохранить верность в рабстве. Часть 3