Он не просто увидел. Он прикоснулся. Он почувствовал запах. Он боролся. И он проиграл — не действием, но желанием. Он ушёл не потому, что не хотел. Он ушёл потому, что испугался того, как сильно хочет.
Пахло им — коньяком, табаком, его потом. Запах заполнил комнату. Запах его слабости. Я вдохнула его полной грудью и улыбнулась в темноте.
Игра продолжалась. И теперь я знала — следующего шага он уже не выдержит. Его оборона дала трещину. Нужно было лишь немного сильнее надавить.
Наступила ночь. Не той глухой, что давит, а живой, натянутой, будто дом затаил дыхание. Ни привычного скрипа кровати, ни маминых сдавленных стонов. Эта непривычная тишь звенела в ушах, щекотала нервы. И в этой тишине рождался шанс.
Раньше она никогда не решалась на такое, когда он был дома. Но сегодня — особая ночь. После того, как он увидел, после того, как прикоснулся... Его молчание, его смущённый уход были не отказом. Они были приглашением. Немым, но ясным. И от этой мысли всё внутри переворачивалось, сжималось в тугой, горячий комок желания — острого, почти болезненного. Она была возбуждена так, как никогда.
Она достала Инструмент из его коробки-гробницы. Резина была прохладной, знакомой. Она разделась в темноте своей комнаты и, как тень, скользнула в ванную. Двигалась бесшумно, как кошка, чутко прислушиваясь к скрипу половиц в родительской спальне. Но там была тишь.
Процедура была отлажена до автоматизма. Быстрая микроклизма — чистота важна. Потом пальцы, скользящие по коже, разжигающие знакомый огонь. Грудь, бёдра, влажная щель между ног... Она остановилась на заднем проходе. Ввела палец, ощутив знакомую, уже податливую тесноту. Набрала в рот слюну, сплюнула в ладонь и обильно смазала — практично, без стыда. Тело тоже инструмент. Его нужно готовить к работе.
Игрушка стояла вертикально на кафеле, прилипнув присоской. Она присела на корточки над ним, идеально выровняв таз. За два года тренировок её тело научилось принимать его легко, почти благодарно. Она просто отпустила вес вниз. Глубоко, до самого основания. Искры побежали по позвоночнику.
И началось. Она оттолкнулась ногами, чтобы снова насадиться на него, нашла ритм — не плавный, а яростный, утробный. Прыжки становились всё выше, отчаяннее. Она держалась одной рукой за холодный бок стиральной машины, другой — за ободок унитаза, и прыгала, заглушая всё внутри рокотом крови в висках. Грудь плясала бешеным танцем, ягодицы с силой шлёпались о собственные пятки, о кафель, издавая влажные, гулкие хлопки. Она закусила губу, но тихие, хриплые стоны всё равно вырывались наружу с каждым ударом.
Она забыла. Забыла, где находится. Забыла про его чуткий сон. Всё её существо сузилось до одной точки — там, внутри, где нарастало невыносимое, раздирающее блаженство. Она была на краю, ещё чуть-чуть...
Дверь скрипнула.
Но она этого не услышала. Не сразу. Её мир состоял из ритма, боли, наслаждения и надвигающегося обрыва.
Оргазм накрыл её, слепящая белая вспышка разом стерла реальность. В этой агонии наслаждения она едва узнала собственный голос — дикий, сорванный звук, содрогнувший воздух. Тело замерло в высшей точке напряжения, прежде чем рассыпаться на тысячи мелких, дрожащих искр. Когда пульсация наконец утихла, осталась лишь тягучая, обволакивающая усталость, в которой не хотелось даже дышать
Дыхание выравнивалось. Зрение прояснялось. И тогда, подняв потухший, влажный взгляд, она увидела ноги.
Мурашки побежали по спине. Медленно, с невероятным усилием, она повела взгляд выше.
Волосатые ноги. Мягкие, домашние трусы, и под тканью — чудовищный, отчётливый бугор, который, казалось, живёт своей жизнью, рвётся на свободу. Живот. Волосатая, мощная грудь.
И наконец — лицо.
Таким своего отца она никогда не видела. Это было не человеческое лицо. Это была
Глава 4. Тетрадь Димы