Холодный, стерильный воздух прихожей обжег ее кожу, еще пульсирующую от боли свежих татуировок. Она стояла, прислонившись спиной к двери, не в силах сделать ни шага, чувствуя, как ее ноги подкашиваются от усталости, стыда и физического страдания.
Шаги по полированному бетону прозвучали раньше, чем она их ожидала. Пэнси вышла из гостиной, уже переодетая в домашний шелковый халат цвета темной сланцевой глины. Ее глаза, ярко-зеленые и насмешливые, сразу же нашли Гермиону, застрявшую в дверном проеме, как испуганное животное.
«Ну что, прогулка понравилась? — спросила Пэнси, медленно приближаясь. — Я надеюсь, ты осознала, как выгодно выделяешься на фоне утренней толпы. Наш маленький секрет, выставленный напоказ всем желающим увидеть».
Гермиона молчала. Слова застревали в горле, перекрытые комом стыда.
«Разденься, — скомандовала Пэнси, останавливаясь в двух шагах. — Здесь, у входа. Хочу оценить работу мастера. И посмотреть, как новые украшения сочетаются с твоим... обычным видом».
Приказ «раздеваться у входа» был новым мелким унижением, подчеркивающим, что даже переход из внешнего мира в ее личный ад должен сопровождаться ритуалом подчинения. Дрожащими, непослушными пальцами Гермиона потянулась к застежке мини-юбки. Скрип молнии прозвучал оглушительно громко в тишине прихожей. Юбка упала к ее ногам. Затем она стянула розовый сетчатый топ, чувствуя, как ткань отдирается от липкой защитной пленки на сосках, вызывая новую волну жгучей боли. Наконец, она сняла полупрозрачные стринги, последний жалкий символ прикрытия, и осталась стоять совершенно обнаженной, если не считать черного ошейника, на холодном бетонном полу. Она инстинктивно попыталась прикрыть грудь и лобок руками.
«Руки прочь, — голос Пэнси был ледяным. — Я сказала — оценить работу».
Гермиона опустила руки, скрестив их за спиной. Она стояла, глядя куда-то в пространство над плечом Пэнси, чувствуя, как ее щеки горят адским пламенем.
Пэнси сделала медленный круг вокруг нее, изучая каждый дюйм. Ее взгляд скользнул по длинным ногам, по все еще заметным полосам от плети на ягодицах и бедрах, и, наконец, остановился на груди. На ярко-красных, идеальных сердечках, заменивших ее ареолы.
«О-хо-хо, — протянула она с неподдельным восхищением. — Прямо как на открытке для Дня святого Валентина. Только... живее. И уязвимее». Она подошла ближе, и ее палец, холодный и острый, коснулся края одного из сердечек, чуть ниже соска. Гермиона вздрогнула от боли и унижения. «Цвет подобран идеально. Яркий. Кричащий. Не спутаешь с чем-то благородным. Просто... пошлость». Она провела пальцем по контуру сердечка, и Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежала судорожная дрожь.
Затем взгляд Пэнси опустился ниже, к лобку. Ее губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке. Она присела на корточки, чтобы рассмотреть лучше.
«А это... это шедевр, — прошептала она, и в ее голосе звучало почти благоговение садистского восторга. — «Умнейшая ведьма». Прямо над твоей жалкой, никчемной киской. Поэзия, Грейнджер. Настоящая поэзия. Каждый раз, когда ты будешь смотреть вниз, ты будешь видеть это. Каждый раз, когда кто-то другой будет смотреть на тебя там, он будет видеть это».
Она поднялась и снова оказалась лицом к лицу с Гермионой. «Ну что? Усвоила ли ты, наконец, урок? Понимаешь ли теперь, что твой драгоценный ум — не щит, не оправдание, а всего лишь... повод для более изощренного клеймления? Что каждая твоя попытка укрыться в мыслях будет теперь заканчиваться таким вот... вечным напоминанием?»
Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как слезы снова подступают. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
«Говори, рабыня, — потребовала Пэнси. — Я хочу услышать».
«Я... я усвоила, госпожа Паркинсон, — выдавила Гермиона, и голос ее был хриплым от слез. — Это больше не повторится. Я... я буду помнить».
«Будешь помнить? — переспросила Пэнси, и в ее глазах заплясали
Выключи дождь и выключи свет