было бегство. Бегство в тот самый порок, который она теперь олицетворяла.
И это работало. Волна знакомого, ненавистного тепла нарастала внизу живота, становясь все сильнее, все требовательнее. Оргазм приближался. Быстрый, грязный, животный оргазм от простой стимуляции, оргазм, который ничего не значил и ни от чего не спасал, но обещал на мгновение выключить сознание, заткнуть внутренний вой.
Она мастурбировала уже не для бегства, а с яростной, отчаянной решимостью. Ее пальцы летали по клитору, ее бедра подрагивали. Она смотрела в зеркало, в глаза этой обезумевшей от стыда и потребности девушки, и видела, как ее лицо искажается гримасой приближающегося экстаза.
И она кончила. Бурно, судорожно, с громким, сдавленным криком, в котором смешалась боль, стыд, унижение и животная, всепоглощающая разрядка. Ее тело выгнулось, затряслось, ее пальцы впились в собственную плоть. Волны оргазма прокатились по ней.
Когда спазмы стихли, она рухнула вперед, опершись лбом о холодное стекло зеркала, тяжело дыша. Дикий, конвульсивный плач вырвался из ее груди. Это были не слезы горя, а слезы окончательного, абсолютного саморазрушения.
Она лежала так, перед зеркалом, и ее переполняло осознание, более страшное, чем любая боль, чем любой страх перед Персефоной.
Она превратилась в ту самую шлюху, которую всегда презирала. И не просто превратилась по принуждению. Она *приняла* это. Ее тело научилось находить в этом удовлетворение. Более того — она *полюбила* это. Не сам акт, но... то, что он давал. Мгновенное облегчение. Затмение мыслей. Физическую разрядку от невыносимого психического напряжения. Она начала использовать мастурбацию как наркотик, как способ справиться с адом своей реальности. Как способ почувствовать что-то, кроме боли и стыда, пусть даже это «что-то» было таким же постыдным.
Прошел месяц с момента нанесения татуировок, и тело ее, казалось, начало смиряться с ними как с новой, неотъемлемой частью своего ландшафта. Но душа не смирялась никогда. Внутри все еще бушевала тихая, непрекращающаяся буря из стыда, ненависти и той предательской искры, что вспыхивала в самый неподходящий момент.
Вечерний ритуал начался, как всегда, с позы ожидания у двери. Гермиона стояла на коленях, бедра раздвинуты, руки за головой, ее взгляд прикован к узору паркета. Внутри, как всегда, покоилась металлическая пробка, а мысли, вопреки всем запретам и наказаниям, уносились далеко за пределы этих стен. Сегодня она закончила сложный модуль по стратегическому менеджменту в гостиничном бизнесе. В голове, поверх унижения и страха, роились планы — фантастические, невозможные, но такие сладкие. Как она использует эти знания, если... *когда*... освободится.
Щелчок замка вернул ее в реальность с ледяной резкостью. Дверь открылась, и в проеме возникла Пэнси. Она была в вечернем платье из темно-зеленого шелка, подчеркивающем все ее изгибы, а в руках держала папку с документами. Вид у нее был усталый, но довольный — деловой день, судя по всему, был удачным. Ее зеленые глаза скользнули по фигуре Гермионы, задержались на ее лице, и в них мелькнуло нечто острое, аналитическое.
«Встань. Следуй за мной», — бросила она, проходя мимо, даже не позволив поцеловать туфлю.
Гермиона, сбитая с толку этой краткостью, поднялась, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют. Она последовала за Персефоной в гостиную, где та сбросила папку на диван и, не снимая платья, опустилась в свое кресло у камина. Она откинула голову, закрыла глаза на мгновение, а затем открыла их и устремила взгляд прямо на Гермиону.
«Подойди. Сними с меня платье», — приказала она, и в голосе ее не было ни сладости, ни особой жестокости — только усталая власть.
Гермиона подчинилась. Ее пальцы, привыкшие к точным движениям за клавиатурой, теперь неуклюже искали невидимую молнию на спине. Шелк был холодным и скользким под ее прикосновениями. Она
Крым история первая