Утро пробивалось сквозь щели в шторах, раскрашивая комнату в серо-золотые полосы. Тишина обволакивала, как мед, но в её тягучести чувствовался подвох
Он спал. Дышал ровно, глубоко, повернувшись к ней спиной. Затылок, знакомый до каждой родинки, теперь виделся по-новому — не детским, а мужским, сильным. Простыня сползла до его поясницы, обнажив лопатку, линию позвоночника, талию.
Она не спала. Не могла. Её тело, усталое и приятно ноющее, было натянуто как струна. Она лежала на боку и смотрела. Просто смотрела.
Потом, медленно, как воровка, она приподняла край одеяла. Свет упал на его тело. На синяк на плече. На полосу загара на руке. Ниже. На изгиб ягодицы, на бедро... и на то, что лежало между ног, мягкое и беззащитное сейчас. Всё её существо сжалось в странном спазме — между узнаванием и осознанием.
Осторожно, чтобы не разбудить, она опустила одеяло. Потом придвинулась ближе, вдохнула его запах — смесь её дешёвого шампуня, пота и чего-то нового, чужого, его. Она обняла его со спины, прижалась лицом к его лопатке. Поза была до боли знакомой. Так она обнимала его всю жизнь, когда они спали на этой узкой кровати: он — маленький, испуганный грозой, она — уставшая, но обязанная дарить успокоение.
Только теперь её рука лежала не на детской пижамке, а на горячей, голой коже его живота. Её колени повторили изгиб его коленей. Они совпадали, как две половинки разломанной ракушки. Совершенно. Без зазора.
И тогда, в этой тишине, под рокот его сердца за спиной, в голове зазвучали слова. Не мысли — заклинание. Мантра, которая должна была убить стыд, спрятать ужас, оправдать всё.
«Он — мой. Я его вырастила. Из грязи, из нищеты, одна. Я кормила его этим телом, грела его этим телом... а теперь...»
Она вжалась в его спину сильнее, как будто пытаясь пролезть под его кожу, стать частью его.
«Все они... те... уходили. Брали и уходили. А он... он не уйдёт. Он не предаст. Не бросит. Я ведь... я сделала его таким. Я...»
Голос в голове дрогнул. И из его глубин всплыл последний, самый страшный вопрос. Не утверждение, а мольба, обращённая к спящему сыну, к миру, к самой себе:
«...Он ведь будет любить меня правильно? Да?»
Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Только его ровное дыхание. И её рука на его животе, которая уже не знала — ласкает ли она сына, или держит свою, самую страшную и последнюю, собственность.
За стеной заверещал будильник соседа. Скоро надо будет вставать. Варить кашу. Собирать его в школу. Делать вид. Жить.
Она прикрыла глаза. Ещё минуту. Ещё одну минуту этой тишины, этого тепла, этой чудовищной, совершенной близости.
Ведь он — её. И теперь — навсегда. В этом был ужас. И в этом — её единственное, кривое, сломанное счастье.
***
Беременность в пятнадцать — это не «чудо жизни». Это приговор. Точка, после которой твоя биография делится на «до» и «после того, как всё пошло под откос». Я узнала о нём, стоя в вонючей кабинке школьного туалета, глядя на две розовые полоски. Вторую я купила на последние деньги, надеясь на ошибку. Не ошиблась.
Отцом мог быть кто угодно. Сережа с района, который обещал «просто потрогать» и сделал больше. Витёк из ПТУ, который водил меня в рок-клуб. Да даже тот ботаник Коля, с которым я заперлась на даче от скуки. «Любовь» — слишком пафосное слово для того, что было. Это была скука, желание почувствовать себя взрослой, нужной, и детская, дурацкая вера в то, что от одного раза ничего не будет.
Оказалось — бывает.
Маме я сказала, поставив тест на кухонный стол, будто счет за
Реальная история нашей жизни. Часть III