И тогда пришла Мысль. Не в виде озарения, а как грязный, но логичный вывод. Если моё лицо и тело уже и так являются частью оплаты за самую чёрную работу, если они всё равно оцениваются и используются, то почему бы не сделать это напрямую? Почему бы не получить за это настоящие, а не условные деньги? Я смотрела в зеркало на своё ещё молодое, уставшее лицо, на тело, помеченное шрамом. Оно ничего не стоило в мире. Кроме одного.
Оно могло продаваться дороже.
Я не романтизировала. Для меня это не было «падением». Это была стратегия. С чёткими правилами: никогда не приводить домой (Кирилл спит). Никогда не пить с ними. Никогда не целоваться в губы. Быстро, чётко, без эмоций. Как опасная, но высокооплачиваемая сверхурочная смена.
Деньги, которые я приносила, пахли чужим потом, спермой и дешёвым одеколоном. Я отстирывала их в мыле, прежде чем купить на них сыну фруктов или новую кофту. Между его нежными щёчками и шершавыми руками каких-то дядек лёг невидимый, липкий слой моего выбора. Я надеялась, что он никогда его не почувствует.
Так и шло. Днём — я мама, вытирающая сопли и полы. Ночью, когда Кирилл засыпал, — я товар, у которого есть час, чтобы забыться. Два разных человека в одном изношенном теле. А посередине, на нашей общей, узкой кровати, спало единственное чистое и светлое, что у меня было. Мой сын. Моя крепость. И моя будущая погибель, о которой я тогда ещё не догадывалась.
***
Сын уже ходил во второй класс, когда я окончательно завязала с ночными подработками. Устроилась в магазин одежды. Хозяйка, женщина с усталыми, но умными глазами, выслушала мою выжатую до косточек историю «рано родила, одна, надо растить» и вздохнула: «Боже, какая же наша жизнь кривая». Взяла. Платила исправно. Я думала, что из жалости. Потом заметила, как она ставит меня в самый проход, у витрины, где хорошее освещение. Я ловила на себе взгляды мужчин — покупателей, и понимала. Я и тут была украшением. Манекеном, на который приятно смотреть. Только теперь за это платили не в темноте смятыми купюрами, а официально, два раза в месяц. Я называла это прогрессом.
Деньги всё равно были в обрез. Школа, одежда, учебники. Каждая копейка на счету. Вечером я валилась с ног, но ритуал был священен: ужин, уроки, ванна.
Вечерний ритуал не менялся годами. Я, не стесняясь, скинула с себя домашний халат прямо в ванной и залезла в горячую воду. Пар мгновенно обволок всё, сделал мир мягким и нерезким. Я расставила ноги по краям ванны, дав пространство.
«Залезай, только осторожно, скользко», — сказала я обыденным тоном. Он, краснеющий уже от этого обязательного совместного купания, неуклюже перешагнул через край. И тут же, как я и предупредила, его нога съехала по эмали. Он ахнул и повалился ко мне, пытаясь ухватиться. Его мокрая, коротко стриженая голова ткнулась мне прямо в грудь — не в живот, а в мягкую, обнажённую кожу чуть ниже ключицы.
Я инстинктивно подхватила его под мышки. «Вот видишь! — выдохнула я, но в голосе не было раздражения, только привычная усталость. — Ничего не сломал?» Он, бормоча что-то про «нормально», устроился между моих ног, прислонившись спиной к моим внутренним сторонам бёдер. Точка, куда он ударился, горела. Не от боли. От неожиданности. От того, что это было... ощутимо.
Я взяла мыло и губку. Начала методично, как на конвейере: руки, подмышки, шея. Потом перешла к ногам, намылила колени, икры. Всё как всегда. Потом — тело. Я провела губкой по его груди, по рёбрам. Он уже не был пухлым
Маменкин сынок