В голове был хаос: господи, что я наделала... Это мой сын... Я — чудовище...
Но тут же, сквозь вихрь самоуничтожения, пробивалась другая мысль, тёплая, цепкая, как плющ: но он был внутри меня. Он — мой. По-настоящему. Он не убежит, не бросит.
И эта мысль, грешная и сладкая, перевешивала. Страх перед завтрашним днём, перед его отвращением, был силён. Но ещё сильнее был ужас, что это всё исчезнет. Что утро принесёт стыд, молчание, стену. Что это окажется сном её больного одиночества.
Она вытерла лицо, но слёзы не прекращались, смешиваясь со струями душа. Она молилась не Богу, а той тёмной силе, что теперь жила в её доме: Только не забирай это. Только дай мне это чувство ещё немного. Я всё отдам. Даже свою душу. Только не забирай его.
Она знала, что переступила черту, с которой нет возврата. Но в этой точке невозврата она, наконец, не чувствовала себя одинокой. И это было самой страшной и самой желанной правдой из всех.
Когда я плохо себя веду