из пансиона, но и не уродливая — эдакий живчик с веснушками. Серые глаза глядят прямо и весело, губы подрагивают в улыбке, носик морщится — вот-вот фыркнет. Молодая лошадка в овсе, брыкливый задорный жеребенок со стриженой гривой. Сейчас многие стригутся под мальчика. Ей идет. Она и так немножко мальчик: грудь только обещает быть, взгляд шалый, стеснительности ноль целых ноль десятых. Небось еще недавно по деревьям лазала, юбки продирала на заборах.
Так они и ехали до самого Грехенхэм-холла: поглядывали друг на друга в зеркало, улыбались и фыркали — то суперинтендант Бэрроу, то Овсянка. Об убийстве говорить не хотелось: она явно ничего не знала. Неохота оставаться вестником смерти в этой юной памяти, — думал Бэрроу. Вот ведь детское легкомыслие: ни малейшего желания поинтересоваться, что именно полиция забыла в Грехенхэм-холле…
— Ну спасибо так спасибо, — выпорхнула Овсянка из машины. — Даже не опоздала, и все благодаря вам. Я ведь люблю поспать, — она одарила его самой милой из своих улыбок и исчезла.
Значит, прислуга, думал Бэрроу. В таком-то возрасте. Что поделать, после войны все вынуждены горбатиться — и дети и старики…
— Наконец-то! Суперинтендант! — выбежал к нему живой скелет в кружевах, ломая руки. — Я же вас предупреждала! Я же вас умоляла!
— Леди Грехенхэм, — Бэрроу приподнял шляпу, стараясь не закатывать глаза. — Что, уже и с сэром Рональдом что-то случилось?
— Типун вам на язык, — с достоинством кинула леди Грехенхэм. — Неужто вы не понимаете?
— По правде говоря, нет, мэм.
— О небо. Неужели в вашем участке все такие… непонимающие?
— Видимо, да, мэм. Никто из нас не понимает, какое отношение сэр Рональд имеет к смерти Бакстона Беверли, — сдержанно ответствовал суперинтендант. — Если, конечно, не он его убил…
И шел за ней, глубоко возмущенной, мимо мрачного дома, наверняка напичканного духами, к усадебному пруду, у которого темнело странное сооружение, похожее на ларек без окон.
Вокруг толпились люди. Некоторые из них были странно и пестро одеты, будто сбежали из цирка. Ближе к пруду торчали каски констеблей. Суперинтендант быстрым шагом подошел к ним, оторвавшись от оскорбленной леди Грехенхэм, и уже раскрыл рот, чтобы задать все необходимые вопросы, но…
Кажется, тут были и другие любители позадавать вопросы:
— Как именно лежало тело, констебль? А? Как мы теперь можем быть уверены, если вы переложили его? А? Почему вы не дождались следователя?
Все слова застряли у Бэрроу в горле, потому что вместо него констебля допрашивал клоун, самый настоящий клоун в цветастом костюме. Лицо и шея у него были густо выкрашены белилами, на голове полыхал рыжий парик, рот растянулся в намалеванной улыбке, щеки сверкали алыми кругляшами. Глаза, тонувшие в развеселых узорах, метали, тем не менее, грозные молнии в констебля. И, видимо, заслуженно.
— Ппп… позвольте, — все-таки вмешался Бэрроу. — Что здесь происходит? Вы ведете расследование вместо меня?
Клоун смерил Бэрроу мрачным взглядом. Нахмуренные брови, почти не видные под слоями краски, жутко сочетались с веселым гримом.
— Вы следователь? — спросил клоун своим влажным голосом, странным даже для клоуна. — Почему так поздно? Вы знаете, что они тут без вас…
— Суперинтендант Бэрроу, — весомо произнес тот. — Пока еще не знаю, молодой человек. Но позволю себе заметить, что…
Тут Бэрроу снова осекся, потому что клоун, чертыхнувшись, сорвал с себя парик, открыв женскую прическу, туго затянутую на макушке. По краям выбивались спиральки кудрей, вымазанные белилами.
Школьные будни