создана для того, чтобы мужчины сходили с ума. Чтобы они теряли голову.
Он наклонился. Медленно, давая ей время отпрянуть. Но она не двигалась, загипнотизированная его словами, его близостью, своим собственным позором, который странным образом превращался в мощнейший афродизиак.
Он поднял полотенце с пола. Но вместо того чтобы протянуть его ей, он сам, легким, почти ритуальным движением, накинул его ей на плечи. Его пальцы коснулись ее обнаженной кожи у ключицы. Прикосновение было кратким, но обжигающе-нежным.
— Вот так — сказал он, его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его дыхание обожгло ее кожу. — Теперь ты прикрыта. Но я уже все видел, Олеся. И я этого никогда не забуду.
Он выдержал паузу, позволяя этим словам проникнуть в ее нутро, закрепиться там.
— И, думаю, ты тоже.
С этими словами он развернулся и вышел из ванной, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.
Олеся стояла еще несколько минут, не в силах пошевелиться, с полотенцем на плечах и с бешено стучащим сердцем. Ее кожа горела в тех местах, где касался его взгляд. Там, где коснулись его пальцы, осталось жгучее пятно. Стыд боролся в ней с чем-то другим — с щемящим, томным, порочным возбуждением. Он видел ее. Всю. И ему понравилось. Более того, он заставил и ее увидеть себя его глазами — не как невесту, а как «шикарную женщину».
Она медленно, на автомате, завернулась в полотенце и вышла в коридор. Он никуда не ушел. Он стоял у окна в своей комнате, дверь была приоткрыта. Он смотрел в темное стекло, в его отражении мелькнула ее фигура. И он улыбнулся. Тихо, всего лишь уголками губ. Но этой улыбки было достаточно.
Олеся почти бегом бросилась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Она провела рукой по своему телу, по тому самому месту, где его пальцы коснулись ее кожи. И содрогнулась, почувствовав, как между ног стало влажно и горячо.
Он был прав. Она этого никогда не забудет. И она поняла с ужасом и восторгом, что они только начинают.
Глава 4. Танго страсти
Прошло три дня после инцидента в ванной. Три дня, когда Олеся старалась избегать Марка, но её тело, казалось, наоборот, искало его присутствия. Каждый скрип половицы заставлял её вздрагивать, каждый звук его голоса — прислушиваться. Она ловила себя на том, что в постели, рядом с Алексеем, она закрывала глаза и представляла другого. Стыд сжигал её изнутри, но остановиться она не могла.
Вечером Пётр, желая развеять скуку, достал свой старый патефон и несколько пластинок.
— Вот, в наше время умели музыку делать! — весело бубнил он, ставя что-то бодрое и советское.
Марк, наблюдавший за этим из своего кресла, вдруг поднялся.
— Пётр Николаевич, а не против вас, если я научу Олесю одному старому танцу? Из той же оперы, где производят вино которое я вам всем давал попробовать, -да Олеся? Он поднес пальчик к ее губам...
Пётр махнул рукой.
— Да ради Бога! Развлекайтесь! Я пойду, телевизор посмотрю.
Олеся хотела возразить, сказать, что устала, но слова застряли в горле. Марк уже подошёл к патефону, снял иглу с пластинки и поставил свою — ту самую, с записью Астора Пьяццоллы. Комнату заполнили страстные, томные, полные тоски и огня звуки банд неона.
— Танго — сказал Марк, поворачиваясь к ней. В его глазах горели те самые огни, что были в музыке. — Танец страсти, ревности и запретной любви. Идеально для нас, не находишь?
Он не ждал ответа. Он подошёл к ней, и его рука легла на её талию — твёрдо, властно, без тени сомнения.
Мои одноклассницы