Не могу поверить, что мой сын — пидор, — рычит отец, и в его взгляде столько ярости, что я отшатываюсь.
— Но я больше не твой сын, — возражаю я, тоже начиная злиться. — Я теперь девушка… ВИДИШЬ? — Я хватаю себя за грудь. — Я НИМФА. Хочу я того или нет, мне нравятся парни… Как я могу быть геем, если я женщина и люблю парней?
Я гневно смотрю на маму, и она отвечает мне тем же. Я рассказывала ей кое‑что из того, что узнала от Сабины: о невосприимчивости к болезням, о невозможности забеременеть. Конечно, далеко не всё. Я специально говорила ей: есть вещи о нимфах, которые ей лучше не знать.
— НЕ СМЕЙ МНЕ ГРУБИТЬ! — орёт отец, и я сжимаюсь ещё сильнее. Он в бешенстве, а мама смотрит на меня с ужасом и разочарованием. Оба выражения пронзают меня насквозь.
— Я НИМФА, — кричу я в ответ, слёзы текут ручьём. Весь стыд и ненависть к себе возвращаются под родительскими взглядами. — Вы хоть понимаете, что это значит? Это значит, я ЧЁРТОВЫМИ СУТКАМИ ВОЗБУЖДЕНА… и если у меня не будет секса, я заболею и умру.
Мама вдруг замахивается и влепляет мне пощёчину с такой силой, что я отшатываюсь. Щека горит, но это ничто по сравнению с болью от её взгляда.
— ТЫ ПОД ДОМАШНИМ АРЕСТОМ! — орёт отец, багровея, и мне кажется, у него сейчас лопнет вена.
Я могу только смотреть на них обоих мгновение, потом разворачиваюсь и бегу в свою комнату, с грохотом захлопываю дверь, падаю на кровать и рыдаю. Когда мистер Джордж говорил, что будет хуже, я и представить не могла, что настолько. Что может быть хуже, чем когда собственные родители тебя ненавидят? Что может быть хуже ненависти к самой себе?
Суббота, день, и я чертовски возбуждена. Ничего удивительного — я под домашним арестом, мне строго-настрого запрещено выходить из дома. Родители за всё утро едва ли сказали мне пару слов — только чтобы напомнить об этом. Честно говоря, у меня стойкое ощущение, что они предпочли бы, чтобы я вообще не высовывалась из комнаты.
Когда я только изменилась, я продержалась несколько дней, прежде чем поддаться своим желаниям, и сделала это осознанно, лишь когда поняла, чего именно жажду. Теперь, когда я знаю, чего лишаюсь, обходиться без этого гораздо труднее, но выбора у меня пока нет.
Более того — ко всему прочему, у меня ещё и горло болит. Задняя часть языка какая‑то опухшая, чувствительная. Наверное, перенапряглась, пытаясь заглотнуть орка.
Я уже провела некоторое время взаперти с Монстром, но, конечно, это не дало мне того, что действительно нужно. Теперь я просто пытаюсь найти, чем отвлечься, но безуспешно.
Тайлер сидит на диване, расстроенно играя в портативную консоль. Я смотрю на него.
— Эй, как дела?
— Нормально, — бурчит Тайлер с несчастным видом. Я молчу, и через минуту он продолжает: — Жду, когда папа починит мой велосипед… Опять спустило колесо.
— Не проблема, — говорю я, с облегчением выдыхая: наконец‑то есть чем заняться. — Я могу починить.
— Нет, — Тайлер решительно мотает головой. — Девочки не умеют чинить велики.
Я просто смотрю на Тайлера, чувствуя, как обида разливается внутри.
— Но я же чинил твой велосипед на прошлой неделе, — напоминаю я.
— Тогда ты не был девочкой, — возражает Тайлер. — Я хочу, чтобы папа починил.
Ничего не отвечая, я встаю и оставляю Тайлера с его игрой. Я чувствую себя преданной, хотя знаю, что он не со зла. Я иду в гараж и останавливаюсь, глядя на свой мотоцикл. Он всё
Белый волк