Она ведь не вообще, она всегда та, которая сейчас. Вокруг тебя. Шорох страницы. Или гул экрана. Или сердце — своё, чужое.
Остановись! Быстрый мир — для тех, кто спешит на свои похороны... А ты разве боишься опоздать?
Закрой глаза на секунду. Одну. Послушай.
Открой.
А теперь представь, что ты — человек, который может себе позволить... ..
Позволить жить красиво.
Согласись, что красиво - когда томно берёшь бокал и не опрокидываешь его, а подносишь сперва к носу, улавливаешь аромат, задумываешься о том, какие воспоминания лета он тебе дарит... пригубляешь, вспоминая вкус тех дней...
Видишь, красиво - это медленно. Лучшие вещи в жизни не проглатывают. Их — пробуют. На вкус. На вес. На свет.
Ты сейчас здесь. В этой секунде. В этом теле. В этих словах.
И этот рассказ — тоже здесь. Он никуда не денется. Не убежит. Не исчезнет, пока ты моргаешь. Он будет ждать — столько, сколько нужно.
Потому что он — для тех, кто умеет наслаждаться. Кто знает, что настоящее удовольствие не бывает быстрым.
******
Часть 1: Без свидетелей
Коридор вёл вниз. Не буквально — ступеней не было — но тело чувствовало спуск.
Марина шла и считала двери.
Тридцать пять лет — возраст, когда женщина перестаёт извиняться за то, что занимает место в пространстве. Когда тело наконец село по фигуре, как дорогое пальто, и научило держать спину. Когда перестаёшь спрашивать разрешения — и начинаешь замечать, что его никто и не требовал.
Но одно дело — знать это.
Другое — стоять перед дверью номер семь в закрытом клубе, куда тебя взяли неделю назад за внешность и за то, как держишься. «Вы умеете занимать пространство», — сказала женщина с ресепшена, и Марина тогда не поняла, что это значит. Два вечера с наставницей — практикующей госпожой, двадцать лет стажа, руки пианистки и глаза хирурга — дали технику, но не дали ответа на главный вопрос.
Зачем я здесь?
Ручка двери — холодная. Металл забрал тепло из пальцев.
Она толкнула.
Он стоял на коленях посреди комнаты. Глаза опущены, руки вдоль бёдер. Большой мужчина — свёрнутый парус, который ждёт ветра.
Марина закрыла дверь. Щелчок замка.
Комната дышала. Тяжёлые портьеры, кресло в углу, столик у стены. На столике — вещи, которые наставница показывала на тренинге, объясняя каждую. Стек с кожаной петлёй на конце. Флоггер — мягкие замшевые хвосты. Верёвка — джутовая, тёплая, шершавая. Марина тогда трогала их, запоминала, кивала. Как студентка на лабораторной.
Сейчас — не лабораторная.
Сейчас — мужчина на коленях. Живой. Ждёт её.
Можно было рассмотреть.
Сорок или около. Лицо, которое не умело притворяться добрым — резкие скулы, морщины у глаз, седина на висках. Плечи — на двоих. Руки длинные, тяжёлые, с выступающими венами. Под чёрной футболкой — тело, которое когда-то ковали, а потом перестали: сильное, но с мягкостью вокруг талии, с намёком на живот. Не рыхлость. Просто тело, которое стало инструментом для чего-то другого, чем собственная красота.
— Посмотри на меня.
Голос вышел другим. Ниже. Глуше. Как будто кто-то внутри перехватил управление.
Он поднял глаза.
Серые. Мокрый камень. Ожидание в них — голодное, открытое.
Марина сделала шаг. Каблук — о паркет.
Ещё шаг.
— Как тебя зовут?
Он моргнул. Быстро, один раз — сбой в программе.
— Алексей.
— Встань, Алексей.
Он поднялся. Одно движение — вода, не человек. Теперь он стоял перед ней, и разница в росте ударила заново. Метр девяносто с лишним. Она — едва до его подбородка.
Но его глаза шли за ней. Только за ней.
— Сядь.
Кресло в углу. Он сел. Руки на подлокотники. Она видела, как за секунду до этого он разжал кулаки.
Марина не села. Стояла перед ним. Смотрела сверху вниз.
Светик в колготках