В номере отеля в центре Улан-Батора воздух был сухим и прохладным, с лёгким запахом монгольского чая и далёкого степного ветра, который пробивался сквозь приоткрытое окно. Мы только что вернулись с ужина — она, моя переводчица по имени Энхээ, маленькая, смуглая, с длинными чёрными волосами, которые она обычно собирала в аккуратный хвост, но сегодня распустила. Её глаза блестели от вина и от чего-то ещё, чего мы оба не называли словами.
Мы едва закрыли дверь, как начали целоваться. Так легко, так естественно — будто это было неизбежно с самого первого взгляда за кофе в холле. Её губы были мягкими, чуть солоноватыми, язык робко отвечал на мой. Она вдруг отстранилась, сделала шаг назад, улыбнулась той наивной, почти детской улыбкой, и начала раздеваться. Без кокетства, без спешки. Просто стянула блузку, юбку, бельё — и осталась стоять посреди комнаты. Небольшие сисечки торчали вперёд твёрдыми тёмными сосочками, кожа цвета тёплого мёда блестела в свете настольной лампы. Без каблуков она казалась такой домашней, беззащитной — словно степная девочка, случайно забредшая в город.
Прелюдии не было, и она её явно не ждала. Энхээ просто легла на спину на широкую кровать, раздвинула стройные ноги и посмотрела на меня спокойно, с лёгким любопытством. Я опустился на колени на пол перед ней, взял её за тонкие лодыжки и медленно притянул к себе. Простыня зашуршала, она взвизгнула — коротко, удивлённо — когда тело скользнуло ближе. А потом я уткнулся лицом в её промежность, длинные тёмные волоски щекотали губы и щёки, её запах — тёплый, мускусный, настоящий — ударил в голову.
Второй визг был громче, почти крик, когда мой язык впервые проник между губок, нашёл клитор и начал ласкать. Она извивалась, выпучивала глаза, хваталась за простыню, переходила на высокий, прерывистый стон. «Никто... никогда... так не делал», — выдохнула она по-монгольски, потом по-английски, дрожащим голосом. Её бёдра сжимались вокруг моей головы, тело выгибалось дугой. Когда она кончила — резко, шумно, с долгим выкриком — её пальцы впились мне в волосы, а я почувствовал, как мой член уже болезненно твёрдый с трудом умещается в тесных штанах.
Я встал, медленно разделся перед ней. Когда брюки упали, её глаза расширились — искренне, почти по-детски удивлённо. Белый, твёрдый, подрагивающий член казался ей огромным на фоне её хрупкого тела. Она подползла ближе по кровати, оттопыривая круглую попку, приоткрыв ротик в восхищении. Я стоял неподвижно, а она целовала каждую вздувшуюся венку, проводила язычком по всей мошонке, шептала что-то восторженное на монгольском, снова и снова возвращалась к стволу, особенно нежно обводя языком раскрытую головку, слизывая первые капли.
Потом я вошёл в неё — медленно, но глубоко. Она снова вскрикнула, вцепилась в мои плечи. Мы меняли позы: сначала миссионерская, где я видел каждое её выражение — удивление, удовольствие, лёгкую боль; потом она оседлала меня, двигаясь неумело, но жадно, её маленькие груди подпрыгивали; потом по-собачьи, когда я держал её за бёдра и входил резко, а она стонала в подушку; и снова миссионерская, лицом к лицу, пока я не почувствовал приближение. Вынул член и кончил на неё — горячие струи легли от пупка до шеи, белые на её смуглой коже. Только тогда я по-настоящему увидел, насколько она темнее меня — контраст был почти гипнотическим.
Потом я долго учил её делать минет. Останавливал, когда она слишком торопилась, с трудом подбирал слова: «Медленнее... вот так языком... глубже, но не бойся...». Она старалась так искренне, впервые доводя мужчину до конца ртом. Когда я кончил во второй раз, мы уже были в позе 69
Безграничные отношения.