За окном поздний вечер, за плотно задёрнутыми шторами не видно ни огней города, ни луны. Только тусклый свет ночника на прикроватной тумбочке выхватывает из темноты край кровати, скомканное одеяло, сбившуюся простыню — и её, сидящую на этом смятом белье, прислонившись спиной к изголовью.
Обычная девушка. Таких тысячи, десятки тысяч. Ничего особенного, никакой изюминки, за которую цепляется взгляд. Русые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, из которого выбиваются отдельные пряди, падающие на лоб и шею. Лицо простое, без острых скул и точеных линий, с мягкими, почти детскими щеками и припухшими губами, которые она прикусывает в сосредоточенности.
Но сейчас не до лица.
Она сидит, широко раздвинув ноги, упёршись ступнями в матрас. Простая хлопковая футболка, старая, выцветшая, задралась почти до груди, открывая живот — чуть полноватый, с мягкими складками, когда она сидит согнувшись. Между ног — то, что делает её не такой, как все. То, что одновременно является источником её наслаждения и её проклятия.
Член.
Толстый, невероятно толстый, с трудом умещающийся в ладони. Тяжёлый, налитой кровью до тёмно-багрового оттенка, с крупной головкой, которая сейчас, от возбуждения, стала почти фиолетовой и блестит от выступившей смазки. Весь ствол изрезан вздувшимися венами, которые переплетаются под кожей, пульсируют в такт сердцебиению, делают член похожим на ствол старого дерева — корявый, мощный, живой.
Под ним, ниже, — яйца. Они висят тяжёлым мешком, оттягивая кожу, размером с крупные яблоки, налитые до предела, горячие на ощупь. Когда она двигается, они покачиваются, глухо ударяясь о внутреннюю поверхность бёдер.
Она смотрит на себя. На свой член, который живёт своей жизнью, дёргается в такт пульсу, изгибается, упирается головкой в низ живота. Из крошечного отверстия на головке уже сочится прозрачная жидкость — не сперма, нет, ещё не сперма, просто смазка, предвестник, предвкушение. Она стекает тонкой струйкой по стволу, смешивается с потом на коже, капает на яйца, на простыню, оставляя тёмные влажные пятна.
Она медлит. Не потому что не хочет — потому что хочет слишком сильно. Растягивает мгновение, замирая на грани, когда возбуждение достигает пика, но разрядка ещё не наступила. Это сладкое, мучительное состояние, когда каждая секунда без прикосновения становится пыткой, но первое прикосновение обещает быть таким острым, что страшно его начать.
Потом она всё-таки протягивает руку.
Пальцы смыкаются вокруг ствола — и не смыкаются до конца. Слишком толстый. Ладонь обхватывает только половину, большой и указательный пальцы встречаются, но остальные лишь скользят по бокам, не в силах сжать полностью. Кожа члена горячая, влажная от выступившей смазки, скользкая, пульсирующая под пальцами.
Она ведёт рукой вверх. Медленно, очень медленно. От самого основания, где член переходит в лобок, поросший редкими тёмными волосами, до головки. Кожа натягивается, обнажая головку полностью — она выскальзывает из крайней плоти, огромная, блестящая, набухшая до предела.
И в этот момент — первая вспышка.
Не просто удовольствие — боль, пронзающая всё тело от паха до макушки. Острая, жгучая, заставляющая выгнуться дугой, вцепиться свободной рукой в простыню, зажмуриться, закусить губу до крови. Член такой толстый, такой налитой, что любое прикосновение причиняет боль. Нервы, натянутые до предела, реагируют на каждое движение как на удар током.
Но она продолжает.
Потому что эта боль — не та, от которой хочется бежать. Это боль, которая дополняет, усиливает, делает каждое следующее мгновение острее. Она неотделима от удовольствия, сплавлена с ним в единое целое. Страдание становится наслаждением, наслаждение — страданием.
Она ведёт рукой вниз, к основанию, и теперь головка скрывается под кожей, чтобы через секунду снова появиться. Чавкающий, влажный звук разносится в тишине комнаты. Смазки становится больше, она течёт уже не каплями, а струйками,
Вахта