ряду несколько раз оглядывалась, но тут же отводила взгляд. А трое подростков, пошептавшись, захихикали промеж собой, посматривая на мой обтянутый зад.
Я старался не обращать на всё это внимания. «Всего несколько остановок», — повторял я про себя.
Всё случилось, когда автобус резко затормозил на светофоре.
Я инстинктивно наклонился вперёд, пытаясь удержать равновесие, и в этот момент услышал отчётливый треск.
Сначала не поверил. Подумал, что это чьято сумка лопнула или ктото наступил на пакет. Но потом ощутил прохладный воздух на коже.
Я медленно выпрямился, чувствуя, как сердце проваливается кудато вниз.
Изогнувшись, я осмотрел назад и вниз — и всё стало ясно.
Позади, прямо по центру шва, зияла внушительная прореха. Ткань разошлась от поясницы почти до паха. Ягодицы, освободившись от плена тесных джинсов, вывалились из прорехи — полные, округлые, с мягкой, почти бархатистой кожей. А между их половинок, словно нелепый акцент, утопали скатанные трусы, глубоко увязшие в естественной складке. Тёмная ткань контрастировала с белой кожей, делая ситуацию ещё более откровенной и неприглядной.
Я резко подался вперёд, пытаясь прикрыться портфелем. Троица оглушительно загоготала, подростки просто согнулись пополам в приступе хохота.
В автобусе повисла неловкая пауза. Ктото кашлянул, ктото сдержанно хихикнул. Девушка рядом прикрыла рот рукой, стараясь не смотреть в мою сторону.
На следующей остановке я выскочил из автобуса, едва дождавшись открытия дверей.
Прикрываясь портфелем, я зашёл в ближайший торговый центр, нашёл укромный уголок у туалетов. Разглядывая повреждение, понял: шансов спасти джинсы нет. Шов разошёлся идеально ровно, будто его разрезали бритвой. Ткань по краям была натянута до предела— даже если зашить, носить их больше нельзя.
В ближайшем магазине схватил первые более-менее подходящие брюки и рубашку, и с облегчением скрылся в примерочной.
Стоя перед зеркалом, я впервые внимательно рассмотрел себя:
Плечи заметно сузились, приобрели почти девичью хрупкость. Грудь слегка припухла, а соски стали больше, с явно очерченными розовыми ореолами. Они почему-то стояли набухнув. Я неуверенно сжал их тонкими пальцами и непроизвольно застонал от острого, непривычного чувства. «Боже, что со мной происходит?» спрашивал я себя, не понимая, что заговорённая сперма Макса уже начинает менять меня. «Наверное, какойто гормональный сбой. Нужно действительно наведаться ко врачу, сдать анализы, или что там». Переодевшись, я поспешил на работу.
Уже подъезжая к зданию офиса, на заднем сиденье такси, я с чувством стыда прокручивал ситуацию в автобусе. Смущённый взгляд девушки, хохочущие подростки, цепкий взгляд мужчины, сидящего позади. Ничего насмешливого в нём не было — наоборот, тот разглядывал мою попу удивлённо, заинтересованно. Я не испытывал ещё на себе таких взглядов. Это был оценивающий взгляд мужчины на самку. От этой мысли и ситуации в целом пах сладко заныл, приятное тепло разлилось внизу живота, я сильно сжал ляжки от нахлынувших чувств.
Рабочий день тянулся бесконечно. Я то и дело ловил себя на том, что отвлекаюсь на ощущения в собственном теле: на непривычную мягкость кожи, на лёгкую пульсацию внизу живота, на странную чувствительность сосков под тканью рубашки. Я старался держаться отстранённо, избегал лишних взглядов, но каждый раз, когда ктото из коллег случайно касался моей руки при передаче документов, по спине пробегала волна дрожи.
К концу дня я чувствовал себя выжатым — не столько от работы, сколько от непрерывной внутренней борьбы.
Когда я открыл дверь квартиры, меня окутал тёплый аромат домашней еды. Лиза уже была дома — я услышал её голос из кухни, лёгкий и певучий, словно она напевала чтото себе под нос.
— Ты сегодня рано, — сказал я, снимая обувь.
— Решила взять полдня, — ответила Лиза, выглянув изза двери. — Готовила твоё любимое.
После ужина мы устроились на диване перед включённым фильмом. Лиза сидела рядом,
Варенька