и по которому так соскучился за последние недели вынужденного воздержания и быстрых, тайных встреч. Она схватила махровое полотенце и, бросив на ходу: "Я первая в душ!", скрылась за дверью ванной. Володя слышал шум льющейся воды и представлял, как она стоит под тёплыми струями, как вода стекает по её телу, по груди, по животу, между ног. От этих мыслей член в трусах начал подавать признаки жизни, наливаясь тяжестью и теплом.
Через пять минут Ира вышла — мокрая, раскрасневшаяся, с капельками воды на коже, завёрнутая в полотенце, которое едва прикрывало её грудь и бёдра. Она лукаво улыбнулась брату и, покачивая бёдрами, скользнула в спальню родителей, бросив через плечо: "Я там. Жду". Володя, не теряя ни секунды, нырнул в ванную. Душ был тёплым, расслабляющим, но мысли его были далеко. Он думал только о том, что сейчас произойдёт, представлял, как войдёт в спальню, как увидит её, как они наконец-то смогут не торопиться, не бояться, не прислушиваться.
Когда он, ещё мокрый, с капельками воды, стекающими по груди и животу, сбегающими тонкими ручейками по ногам, вышел из ванной и направился в свою комнату, из спальни родителей донёсся голос сестры:
— Володя, иди сюда! Я здесь!
Он повернул в спальню родителей и замер на пороге, поражённый открывшимся зрелищем. Картина, представшая перед ним, была достойна кисти великого художника эпохи Возрождения. На широкой двуспальной кровати, на том самом месте, где когда-то Таня и Миша начинали свою семейную жизнь, где потом они втроём с Таней познали все круги сладкого греха, на мягком пушистом покрывале, раскинув руки и ноги, лежала совершенно обнажённая Ира.
Володя всегда знал, что его сестра красива, но сейчас, в этом мягком свете вечернего солнца, проникающем через неплотно задёрнутые шторы и заливающем комнату золотистым сиянием, она была просто божественна. Её стройные, длинные ноги были слегка раздвинуты, округлые бёдра плавно переходили в тонкую талию, которую можно было обхватить двумя ладонями. Грудь — высокая, упругая, с набухшими розовыми сосками, которые уже затвердели в предвкушении — тяжело вздымалась от учащённого дыхания. Светлые волосы влажными прядями разметались по подушке, глаза смотрели на него с вызовом, ожиданием и безграничной любовью одновременно. Каждая линия её тела, каждый изгиб, каждая родинка на бледной коже были ему знакомы до мельчайших подробностей, но сейчас, после долгих недель вынужденного воздержания и тайных, быстрых встреч, она казалась ему новой, невиданной, желанной до умопомрачения.
Володя почувствовал, как кровь приливает к паху с такой силой, что, кажется, слышно, как она пульсирует в венах. Его член, ещё влажный после душа, на глазах у сестры начал напрягаться, твердеть, подниматься, пока не занял боевую позицию — крупный, налитой, с тёмной головкой, с которой скатилась последняя капля воды. Он стоял, как каменный, готовый к бою, пульсируя в такт сердцебиению.
Володя прыгнул на кровать, как хищник на добычу, и в следующее мгновение уже прижимался к горячему, влажному телу сестры. Их губы встретились в жадном, долгом, бесконечном поцелуе, языки сплелись в борьбе, которая не могла иметь победителя. Он чувствовал вкус её рта — сладкий, чуть мятный после зубной пасты, и это смешивалось с его собственным возбуждением, с запахом её кожи после душа, делая поцелуй пьянящим, как самое крепкое вино.
Володя ласкал её тело с какой-то отчаянной, почти остервенелой страстью, стараясь наверстать все те дни, когда они не могли быть вместе. Он мял её груди, сжимал соски, отчего Ира вскрикивала ему в рот, выгибаясь навстречу его рукам. Он кусал её шею, плечи, спускался ниже, обводя языком пупок, покусывая нежную кожу живота, чувствуя, как под его губами
Глупый, расслабься.