мощно пульсировал у нее в руке, будто живое, отдельное существо, полное нетерпения.
— Мам... — начал было он, но голос сорвался.
— Тсс, малыш, — она наклонилась, и ее дыхание, теплое и пахнущее чаем, обожгло чувствительную головку. — Расслабься. Мама позаботится. Только вот беда...
Она сделала вид, что задумалась, продолжая нежно поглаживать его основание ладонью. Ее пальцы скользнули к мошонке, тяжелой и упругой, и нежно сжали.
— Крема почти не осталось. Совсем чуть-чуть на донышке. Может, и на завтра не хватит, если сегодня будем как в прошлый раз, а? — она говорила это с такой наигранной, пошлойозабоченностью, что у Егора от стыда и возбуждения закипала кровь в жилах. — Придется обходиться без смазки. Твоим запасом, сынок. У тебя его... — она лизнула головку, сняла каплю преякулята кончиком языка и смачно причмокнула, —. .. ох, сколько. Всегда много.
У Егора было особенное состояние. Не болезнь в обычном смысле, а редкая особенность организма — гиперспермия. Термин использовался в узких кругах врачей, и как правило они ссылались на переходный возраст юноши. Его тело производило невероятное, аномально большое количество семенной жидкости. Врачи разводили руками, называли это генетической курьезностью, неопасной для здоровья, но влияющей на фертильность и, скажем так, на бытовые аспекты жизни. Ему требовалась регулярная «разгрузка», иначе начинались боли, дискомфорт, набухание паха. Марина знала об этом с тех пор, как он стал взрослым мальчиком. И она... взяла эту обязанность на себя. Сначала из сострадания, из желания помочь сыну справиться с неудобным недугом. Потом это стало ритуалом. Потом — чем-то большим. Гораздо большим. Теперь это была жажда, взаимная и ненасытная.
— Так что, — продолжала она, уже обхватывая его всей ладонью и начиная медленную, прокрутку. Это было ее коронное движение. Она не просто двигала рукой вверх-вниз. Нет. Она брала его член так, будто это рукоять самой изощренной машины, и прокручивала ладонь вокруг ствола, одновременно двигаясь от основания к головке. Кожа ее ладони была чуть шершавой, но это не было неприятно — это добавляло остроты, трения, которого так не хватало без крема. — Так что, сегодня мамин ротик будет работать как та самая твоя шахта, да? Будем добывать твой ценный... ресурс. Без потерь.
Она наклонилась ниже. Ее губы, полные и мягкие, обхватили головку. Не сразу, не полностью — сначала она просто прижалась к ней, позволив теплу своего рта смешаться с жаром его плоти. Егор ахнул, запрокинул голову на подушку, уставившись в потолок вагона. Его руки вцепились в край матраса.
А потом началось.
Ее рот поглотил его. Не спеша, сантиметр за сантиметром, с мокрым, сочным звуком, который она и не думала скрывать. Она опускалась все ниже, пока кончик ее носа не уперся в его лобок, а ее щеки не втянулись от объема. Она задержалась так, глядя на него снизу вверх своими огромными, блестящими от возбуждения глазами. Потом, не отпуская, начала подниматься, и здесь вступила в дело рука. Пока губы и язык работали над чувствительной головкой и уздечкой, ладонь, смазанная слюной и преякулятом, снова пустилась в прокрутку. Но теперь — в противоход. Когда рот поднимался, рука шла вниз, с тем же проворачивающим движением. Когда губы снова ныряли, обжигая его ствол влажным жаром, рука поднималась, крутясь вокруг него, будто выжимая.
— Мммх... — мычала она прямо на его члене, и вибрации от этого стона отзывались в нем тысячью электрических разрядов. — Какой же ты у мамы вкусный, Егорушка... Как будто мед... горький, мужской мед...
Она оторвалась, оставив его член блестящим и дрожащим на воздухе, и тут же обхватила его снова,
Как я стал лизуном!