резкого смещения центра тяжести вся правая полусфера подпрыгнула. Быстрое, вертикальное движение вверх-вниз. Настоящая тряска. Массивная, сочная плоть завибрировала, заходила ходуном. Волны пробежали по ее поверхности, от верхнего изгиба у поясницы до самого низа, где ягодица переходила в мощное бедро. Там, на этом нижнем изгибе, ткань врезалась особенно глубоко, и каждый раз, когда попа тряслась, он видел, как край купальника впивается в кожу, образуя на ней временную, соблазнительную складочку. Она продолжала.
Движения рук были ритмичными, отточенными. Выдернуть, бросить, перенести вес. И с каждым циклом ее задница исполняла свой собственный, сложный ритм. Иногда это были круговые покачивания, когда обе половинки начинали медленно, волнообразно вращаться, будто замешивая что-то в воздухе. Иногда — резкие, отрывистые подергивания, когда от быстрого рывка вся конструкция вздрагивала, и межъягодичная складка на мгновение становилась глубже, темнее, маняще. Юра стоял, прижавшись спиной к шершавой коре сирени. Его дыхание стало частым, поверхностным. В паху нарастала знакомая, мучительная тяжесть. Шорты внезапно стали тесными, невыносимыми. Он смотрел, не в силах оторваться. Его взгляд скользил по сияющим, загорелым бокам, по этой невероятной выпуклости, которая, казалось, жила своей отдельной, чувственной жизнью. Он вспомнил, как утром смотрел на ее задницу в халатике. Он мог только мечтать о том, что бы увидеть хоть на секунду эти булочки. А теперь она была в нескольких метрах от него, вся трясясь как желе. В двух шагах. Дразнила его, танцевала для него, тряслась для него. Она повернула голову. Не в его сторону, куста сирени она не видела. Она смотрела на дом. На крыльцо. И улыбнулась. Улыбка была задумчивой, с хитринкой. Она знала. Боже правый, она знала, что он смотрит. Может, не знала точно, где он, но чувствовала его взгляд на своей коже, жгучий, как солнечный луч. И это ей нравилось. Это было частью игры. Во всяком случае именно так думал Юра. Потом она снова наклонилась. На этот раз еще ниже. Руки ушли далеко вперед, почти до локтей в зелени. Ноги расставила еще шире. И эта поза... это было уже что-то запредельное. Она стояла, почти касаясь грудью грядки, а ее таз был высоко задран. Купальник, и так работавший на износ, врезался в плоть с такой силой, что казалось, вот-вот разойдется по швам. Расщелина между ягодицами зияла, ткань почти исчезла в ней, лишь тонкая, темная от пота ниточка отмечала границу. А сами ягодицы, полностью расслабленные в этой статичной позе, раскинулись, стали еще более массивными, тяжелыми. Они висели, соблазнительные и доступные. И она снова начала работать. Но теперь движения были другими — мелкими, частыми. Она не выдергивала крупные сорняки, а быстро-быстро общипывала мелкую травку вокруг морковных всходов. И эти мелкие, отрывистые движения рук передавались ее тазу. Это была настоящая жопотряска! Он сделал шаг из-за куста. Его ноги были ватными. Солнце било в голову. Он прошел несколько шагов по тропинке, скрип гравия под его ногами казался невероятно громким. Анна Васильевна замерла. Она не обернулась. Но ее спина, ее огромная, неподвижная попа, сказали ему, что она поняла. Она почувствовала его присутствие. Он остановился в трех шагах от нее. Так близко, что видел капли пота, скатившиеся по ее позвоночнику и исчезнувшие в глубине выреза. Видел, как под тонкой тканью на ее ягодицах медленно поднимаются и опускаются поры. Чувствовал исходящий от нее жар и густой, терпкий запах — смесь нагретого тела, земли и чего-то сладковатого, женского. «Бабушка, » — хрипло вырвалось у него. Голос был чужим. Она медленно, очень медленно, повернула голову через плечо. Ее щека легла на напряженное
Джеф