Дни катились по замшелым камням Хогвартса, однообразные и безжалостные, как конвейер унижений. Но в самой глубине Гермионы Грейнджер, под слоями выжженного стыда и ледяного отчаяния, тихо, неумолимо шла иная работа. Это не было выздоровлением. Это был медленный, методичный процесс изготовления бомбы. Бомбы из обломков её собственного разума.
Идея, как спора ядовитого гриба, проросла не на магической почве, а в безвоздушном пространстве магловской научной фантастики и сухих, безэмоциональных сводок теоретической физики, которые она проглатывала в те редкие короткие выходные в обычном мире. Контракт, вцепившийся клешнями в её магическое ядро, мог фильтровать её заклинания, парализовать враждебные действия. Но он был тупым инструментом, магическим законом, а не разумным надзирателем. Мысли, теории, уравнения — всё это было за его пределами. Её интеллект, последняя непокорённая крепость, стал цехом, где в глубокой тайне ковалось оружие последнего возмездия.
Она работала по ночам. Когда дверь её кабинета захлопывалась после последнего «практического занятия» и смолкали шаги последнего студента, когда она, очистив тело заклинанием, оставалась одна в гробовой тишине, начиналась настоящая работа. При тусклом, приглушённом свете она открывала тщательно зашифрованные записи. Листы пергамента и обычные тетради испещрялись не привычными рунами, а странными гибридами — символами, в которых арифмантика скрещивалась с магловской высшей математикой, а древние знаки распада переплетались с формулами термодинамического коллапса. Она не создавала новое заклинание. Она проектировала принцип. Принцип тотальной инверсии, возврата к нулю.
Утром, до первых петухов, когда замок ещё спал, её силуэт в коричневой мантии скользил по библиотеке. Она не искала книги по тёмным искусствам — это было бы слишком очевидно, да и для её плана бесполезно. Она изучала фундаментальные труды по теории магического ядра, по стабильности заклинательных матриц, по истории магических катастроф.
Деньги... У неё были деньги. Унизительно маленькая, насмешливая зарплата «профессора». Горсть галлеонов и сиклей раз в месяц, которых едва хватало, чтобы купить самое необходимое: кусок мыла, зубную пасту, новые перья и чернила. Иногда она позволяла себе роскошь — пакетик леденцов или шоколадных лягушек из «Сладкого королевства». Но не для себя. Для них. Для своих студенток-грязнокровок, этих испуганных девочек с такими же, как у неё, метками на лобке. Сладости, тайно переданные в кухне или в классе, были жалкой, ничтожной попыткой согреть хоть чьё-то существование в этом аду. Она никогда не тратила галлеоны на что-то, что могло бы вызвать подозрение. Никаких магических ингредиентов, свитков, артефактов. Её проект должен был остаться совершенно чистым от следов магического мира. Всё необходимое она добывала иначе.
В магловском мире, во время своих редких строго регламентированных вылазок, она была осторожно свободна. Заходила в библиотеку и с лёгким Конфундусом и чарами отвлечения внимания читала научные статьи и фундаментальные труды. Припрятанные с давних времён фунты стерлингов находили применение. В обычных безликих магазинах она покупала невзрачные баночки масляных красок (красной, чёрной, серой), кисти, рулоны дешёвой кальки для расчётов, простые карандаши, книги по математике и физике, научные журналы. Всё это было лишено магии, а значит — невидимо, неинтересно для волшебников. Она тайком проносила покупки, и сердце её бешено колотилось, хотя разум твердил, что никому и в голову не придёт проверять, что за магловскую ерунду несёт грязнокровка-профессор.
Ей потребовались месяцы, чтобы завершить теоретическую часть. Уравнения были выверены, последовательности символов — безупречны. Теперь нужна была площадка. Она нашла её в самой глубине заброшенного крыла — огромную пустую аудиторию, которую когда-то использовали для каких-то занятий, а потом забыли. Пыль лежала здесь нетронутым ковром. Это не было проблемой. Бытовыми чарами — подметание, полировка, удаление пыли — она владела виртуозно. Она их, чёрт возьми, преподавала. По
Эйфория (Части 1 - 3)