паразит. Ей запретили применять заклинания и физическую силу против чистокровных и полукровок. Запретили варить сложные зелья. Но никто в своей глупой высокомерной уверенности не подумал запретить ритуалистику. А если бы и запретили — ритуал не атаковал чистокровных. Он забрал жизни двадцати одной грязнокровки, но о запрете вредить грязнокровкам в её контракте ничего не говорилось. Забытая архаичная непрактичная ветвь магии. Кто в современном мире, где всё решает взмах палочки, станет возиться с расчётами, требующими месяцев подготовки, с рисованием кругов, с принесением жертв? Это было громоздко, неэффективно, варварски. И, что самое главное, ритуалы черпали силу из самих законов мироздания и цены, заплаченной за их активацию. Магии было всё равно, чью кровь и жизнь ты приносил в жертву — короля или крестьянина, чистокровного или грязнокровки.
А ключом ко всему была арифмантика. Но не та простая арифмантика, которую преподавали в Хогвартсе, годная лишь для составления гороскопов и подсчёта итоговой суммы в списке покупок. Нет, ей потребовалось нечто большее. Требовались магловские знания: высшая математика, алгебра, теория вероятностей, теория поля... принципы, о которых чистокровные волшебники с их презрением ко всему немагическому даже не слышали. Именно это сочетание забытой магической дисциплины с передовой немагической наукой позволило ей рассчитать невозможное. Рассчитать ритуал такого масштаба и такой точности, какого мир, вероятно, не знал никогда. Ритуал не уничтожения, а... переформатирования.
Ослепительный вихрь магии сгустился вокруг неё, обжёг кожу, проник внутрь, заполнив каждую клетку леденящим огнём, а затем... рассеялся. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. В зале воцарилась абсолютная гнетущая темнота, нарушаемая лишь слабым свечением её свечи, догоравшей в углу. На полу лежали двадцать один серый бесформенный комок праха вокруг хрупких костяных каркасов. Казалось, ничего не произошло. Ничего не изменилось, кроме обрушившейся тишины и запаха тлена.
Но Гермиона знала. Она чувствовала это кожей, каждым нервом. Оно было здесь.
«Наноботы». «Серая слизь». Чудовищные концепции из магловской научной фантастики, кошмары о вышедших из-под контроля самореплицирующихся машинах. Именно эта идея легла в основу. Но её творение не было механическим. Оно даже не было вполне магическим. Нематериальные конструкты, вирусы, паразиты, способные только на одно — поглощать любую магическую энергию и, используя её, размножаться в экспоненциальной прогрессии. Ритуал создал их. А может, не создал, а лишь призвал из-за грани небытия. В магии такой сложности причинно-следственные связи причудливы. Она создала их или смогла призвать их потому, что создаст их. Или они там были и ждали от начала времён, пока кто-то позовёт их. Но, проявившись в реальности так или иначе, они поглотили всю магию, всю жизненную силу двадцати одной жертвы и за доли секунды умножились до невообразимого числа.
И теперь они были здесь. Невидимые, неосязаемые для обычного восприятия, они висели жаждущим роем. Первым живым магическим объектом, который они ощутили, была она сама. Волна «магоботов», как мысленно назвала их Гермиона, хлынула к ней, к её собственному магическому ядру. Но отхлынула, встретив барьер. Она замкнула на себя управляющий контур ритуала. Она была оператором, точкой отсчёта, разрывом в ткани бытия. Она могла отдавать им только самые общие команды, но этого было достаточно, чтобы они не тронули её. Зато они жадно набросились на то, что было внутри неё.
Она почувствовала, как что-то холодное и чужеродное в её груди — узел Контракта — вдруг дрогнуло, замигало, как перегорающая лампочка, и... рассыпалось в ничто. Одновременно знакомое вечное покалывание на лобке — татуировка «Грязнокровка» — погасло, оставив после себя лишь бледный шрам, будто от давно забытой царапины. Её магия, так долго скованная, заструилась свободно. Впрочем, ненадолго.
Записка