— Сорок пять минут операция, плюс подготовка. Часа полтора до две часов. Он проснётся в реанимации. Первые часы важно наблюдение.
Джин наклонилась к Эвану.
— Слышишь? Ты пойдёшь спать вот сейчас. Врачи сделают волшебство, и когда ты проснёшься, боли не будет.
— Ты будешь ждать? — спросил Эван.
Когда он спросил это, Джин поняла, что происходит перелом.
Её компания. Её совещание. Её конфликты. Её роль королевы, королевы, королевы.
И вопрос мальчика: ты будешь ждать?
«Вот это да, мам. Смотри».
Она наклонилась и поцеловала его в лоб.
— Я буду ждать. Я буду здесь, когда ты откроешь глаза.
Часы, которые длились вечность
Она сидела в коридоре оперблока. На пластиковом стуле, который не был предназначен для людей, которым нужно думать.
Но она думала. О чём-то.
На сорок две минуты операции она получила пять SMS. От Лукаса: «Всё хорошо?». От Марко: «Нужна помощь?». От Адриана: «Держись». От Джеймса: просто сердечко.
На сорок третьей минуте она себя представила в офисе. На переговорном столе. Рядом с людьми, которые всё ещё ждут решения о структуре, о том, как будет организована компания.
И она поняла, что ей это совершенно, абсолютно, по-настоящему не важно.
Не в смысле, что она перестала заботиться о компании. Но вот тот тип заботы, который требует ждёшь ты операции своего сына или ходишь по кабинету как королева, принимающая решение про архитектуру власти — это были разные уровни.
И на самом нижнем уровне, самом важном уровне — был Эван. Его боль. Его страх. Его вопрос: ты будешь ждать?
Врач вышел через час и пятьдесят семь минут. Всё прошло хорошо. Аппендикс был воспалён, но не прорван. Эван выздоровеет. Нужно только время и внимание.
Джин кивнула. Слёзы текли по её щекам, и она даже не пытались их останавливать.
Её царство
Она вернулась в офис только на третий день. Эван был в порядке, трубок было много, но он улыбался. Роберт остался с ним — просто сидел рядом, читал газету, был.
В офисе её ждало совещание. Тот самый конфликт, который остался висеть в воздухе.
Все сидели за столом. Лукас, Марко, Адриан. И никто не говорил про структуру, про логику, про иерархию.
Всё, что Джин услышала, когда вошла:
— Всё с твоим сыном? — спросил Лукас.
— Хорошо. Выздоравливает.
Она села.
— Про структуру. Марко, твоя идея хорошая. Но Лукас прав — нужны поправки по масштабируемости. Адриан — на цифрах смотришь? Марко и Лукас — вы вместе делаете финальный вариант. К пятнице.
— Это всё? — спросил Марко.
— Нет. Есть ещё одно. После операции я провела сорок семь минут на пластиковом стуле в больнице, ожидая узнать, выживет ли мой четырнадцатилетний сын.
Все замерли.
— За эти сорок семь минут я переоценила много вещей. И я поняла, что я королева компании, но я прежде всего мать. И если честно — когда он лежал в носилках, я подумала, что я готова потерять всё это, — она жестом указала на офис, на город за окном, — если это значит, что он будет здоров.
Она посмотрела прямо на Лукаса.
— Это значит, что я могу ошибаться. Я могу ошибаться в бизнесе, я могу ошибаться в том, как я строю нашу семью, я могу ошибаться в стратегии. Но я не могу ошибаться в том, когда мой ребёнок нуждается во мне.
— Джин..., — начал Лукас.
— Это не мягкость. Это не слабость. Это просто иерархия ценностей. И я хочу, чтобы вы все это знали. Если в дом позвонит ещё одно из восьми детей и скажет, что ему плохо — я снова уеду. Прямо с совещания. Прямо из совещания. Каждый раз.
Первая эротика