не может, не должна уживаться с моим безумием. Но уживается. Живет. Дышит. Согревает.
И от этого противоречия — самого чудовищного, какое только можно вообразить — мне делалось и светло, и горько, и страшно до холодного пота на лбу. Потому что если любовь может существовать рядом с таким падением, значит, в человеке действительно нет ничего святого? Или, напротив, есть в нем нечто такое, что никаким падением не истребить?
Анна Ильинична пошевелилась во сне, что-то пробормотала, прижалась крепче. Я обнял ее, закрыл глаза — и провалился в темноту, где меня ждали. Ждали всегда.
Крик