как следует — и ночью проснулась от того, что там кто-то щекочет. Пришлось звать главного гнома и просить уйти по-хорошему.
Она повернула Аню спиной к себе — нежно, но уверенно. Теперь Аня стояла, упираясь ладонями в стену, попка оттопырена, вода стекала по спинке и между ягодиц.
Ханна налила ещё геля прямо на ладонь — без губки, голыми руками. Развела ягодицы Ани — аккуратно, ласково — и начала мыть попку. Пальцы скользили по складочкам, по маленькому тугому колечку ануса, кружа вокруг, потом слегка надавливая, проникая кончиком пальца — всего на миллиметр, чтобы помыть внутри.
— А здесь гномики особенно любят селиться, — шептала она, голос дрожал от собственного возбуждения. — Потому что тут тепло, темно и тесно. Они строят там замки из… ну, из всего, что девочка им оставляет. И если не вымыть хорошенько, они начинают танцевать… вот так…
Она ввела палец чуть глубже — медленно, круговыми движениями, массируя изнутри. Аня ахнула, ноги подкосились, но Ханна придержала её за бёдра.
— Мама… ещё… — прошептала Аня хрипло. — Ещё про гномиков… пожалуйста…
Ханна улыбнулась в её мокрые волосы.
— Хорошо. Тогда слушай. Был один гномик — самый маленький и самый шаловливый. Он поселился вот здесь… — она снова провела пальцем по клитору, потом по входу во влагалище, потом вернулась к попке. — И он говорил: «Я не уйду, пока не потанцую с девочкой до упаду». И девочка… она танцевала с ним всю ночь. А утром проснулась — и гномика не было. Только она вся мокрая, счастливая и… очень чистая.
Аня уже не смеялась. Она дышала тяжело, бёдра дрожали, маленькая писька пульсировала под пальцами Ханны.
— Ещё… ещё… — повторяла она, как заклинание. — Не останавливайся… расскажи, что было дальше…
Ханна повернула её лицом к себе. Теперь они стояли грудь к груди — большая, тяжёлая грудь Ханны прижималась к плоской Ани, соски тёрлись друг о друга. Вода лилась на них обеих.
— Дальше… — Ханна наклонилась и поцеловала Аню в губы — долго, глубоко, с языком. Потом отстранилась и продолжила мыть — теперь уже руками, без губки, просто пальцами, скользя по всем складочкам, проникая то в одно место, то в другое.
— Дальше гномики поняли, что с такой девочкой лучше не связываться. Потому что она их… смывает. Каждый раз. Но иногда… они возвращаются. Специально. Чтобы она снова их вымыла. Снова и снова.
Аня кончила внезапно — резко, без предупреждения. Тело её содрогнулось, она вцепилась в плечи Ханны, закричала тихо, протяжно, и между ног хлынула новая волна — горячая, густая, смешиваясь с водой и пеной.
Ханна держала её крепко, пока оргазм не прошёл. Потом просто обняла — мокрую, дрожащую, счастливую.
— Всё, мои гномики смылись, — прошептала она, целуя Аню в мокрый висок. — Теперь ты самая чистая девочка на свете.
Аня подняла голову, глаза блестели — от слёз удовольствия и от смеха.
— Тогда… давай ещё раз. На всякий случай. Вдруг они вернутся?
Ханна засмеялась — низко, тепло.
— Договорились. Но теперь твоя очередь рассказывать сказку. Про то, как девочка… моет маму.
Аня кивнула, беря губку в свои маленькие руки.
Вода продолжала литься.
Пар поднимался всё выше.
А утро в ванной длилось бесконечно — тёплое, мокрое, полное сказок и прикосновений, которые не знали конца.
7. Задний двор
Ханна выключила душ, но пар ещё клубился в ванной, делая воздух густым и тёплым, как в старой сауне. Аня стояла рядом, мокрая, с каплями, стекающими по тонким ножкам и между бёдер, где кожа всё ещё розовела от недавних ласк. Она смотрела на маму с тем самым любопытным блеском в глазах
Деревенский жеребец