журнал, и её движение было таким плавным, будто она не хотела нарушить хрупкое, дрожащее равновесие в классе.
— Максим… — произнесла она тихо, почти шёпотом, но каждый услышал. — Подойди ближе. Возьми учебник. Прочитаешь партию Онегина — письмо к Татьяне. Не всему классу. Только ей.
Она повернула голову к Элизе.
— Элиза, встань, пожалуйста, у окна. Там, где солнечный луч падает прямо на тебя. Пусть свет обнимает твою спину.
Элиза почувствовала, как внутри всё сжалось и одновременно раскрылось. Она поднялась медленно, опираясь ладонями на парту, чтобы не показать, как сильно дрожат ноги. Когда она встала, юбка мягко легла на обнажённые бёдра — и это прикосновение ткани к голой коже было таким острым, таким интимным, будто кто-то провёл по ней тёплыми пальцами.
Она сделала шаг. Ещё один. Каждый шаг отзывался лёгкой, сладкой дрожью между ног. Без трусиков воздух касался её там, где раньше всегда была защита — прохладный, ласковый, почти живой. Она чувствовала, как нежные складки слегка раскрываются от движения, как влага, собравшаяся от стыда и возбуждения, делает кожу скользкой, горячей. Ей казалось, что весь класс слышит тихий, влажный звук её шагов — хотя на самом деле это было только в её голове.
У окна она остановилась. Солнце грело спину сквозь тонкую блузку, делая ткань почти невесомой. Свет обрисовывал её силуэт — узкую талию, округлость бёдер, лёгкую дрожь коленей. Она стояла, чуть расставив ноги, чтобы удержать равновесие, и от этого простого положения всё внутри неё пульсировало сильнее: клитор набух, губы раскрылись, и каждый вдох приносил новое ощущение — будто невидимые губы целовали её там, внизу.
Макс приблизился. Он был так близко, что Элиза чувствовала тепло его тела. Его дыхание — неровное, горячее — долетало до её лица. Учебник в руках дрожал, пальцы побелели от напряжения. Когда он начал читать, голос был низким, хриплым, почти надломленным:
«Я вас люблю… к чему лукавить?.. Но я отдам вам дань сердечну…»
Каждое слово падало на неё, как капли горячего воска. Она чувствовала их на коже — на шее, на груди, на животе, а потом ниже, между бёдер. Голос Макса ласкал её там, где солнце не доставало, где воздух уже был влажным и тяжёлым от её собственного желания. Она закрыла глаза — ресницы дрожали, губы приоткрылись, дыхание стало коротким, прерывистым, почти стонущим.
«…Но я другому отдана; Я буду век ему верна…»
Элиза ощутила, как по внутренней стороне бедра медленно скатилась капелька — горячая, предательская. Она не могла сжать ноги сильнее — от этого становилось только хуже, только острее. Её тело само отвечало: соски напряглись под блузкой, проступили сквозь ткань двумя твёрдыми точками; низ живота сводило сладкой судорогой; клитор пульсировал в такт словам Макса, в такт его взгляду, который теперь уже не отрывался от неё.
Марина Викторовна заговорила — голос мягкий, бархатный, проникающий прямо в душу:
— Вот это и есть трепет Татьяны… Не просто слова о любви. Это когда ты стоишь перед ним без единой нитки между твоей кожей и миром. Когда его голос касается тебя там, где никто ещё не касался. Когда солнце греет спину, а ветер целует всё, что открыто. Когда стыд становится таким горячим, что превращается в огонь. Когда тело дрожит не от холода, а от того, что оно наконец-то почувствовало себя живым. Без преград. Без лжи. Без стыда, который прячется. Только дрожь. Только жар. Только ты — настоящая.
Элиза не выдержала. Тихий, почти неслышный стон сорвался с её губ — короткий, прерывистый. Она прикусила нижнюю губу, но слёзы всё равно выступили на ресницах — не от
Десять писем. Часть I. Письмо пятое