не просто девочка без трусиков. Ты — Татьяна, которая впервые почувствовала, что её тело может заставить мужчину забыть обо всём. Что её дрожь — сильнее любых слов. Что её влага на бедре — это уже признание в любви.
Элиза не выдержала. Тихий, протяжный стон вырвался из горла — не громкий, но такой искренний, что он разнёсся по всему классу. Она прикусила губу, но слёзы всё равно скатились по щекам — солёные, горячие. Колени дрожали. Она положила руку на голову Макса — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы почувствовать его волосы под пальцами, его тепло, его дыхание так близко к тому месту, где всё сейчас пылало.
Макс не двигался. Только смотрел. Только дышал — тяжело, прерывисто, будто каждое дыхание было молитвой.
Класс молчал. Только солнце грело спину Элизы. Только ветер ласкал её открытую, трепещущую плоть. Только сердце стучало — громко, сладко, невыносимо.
6. Лобзанья
Марина Викторовна сделала ещё один шаг вперёд — теперь она стояла совсем рядом с Элизой, чуть сбоку, так, чтобы её дыхание едва касалось щеки девочки.
Она не торопилась. Подняла руку — медленно, плавно, будто это было частью самого воздуха, — и кончиками пальцев коснулась подола юбки Элизы. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и когда учительница начала приподнимать её — очень медленно, сантиметр за сантиметром, — весь класс увидел, как открывается то, что до сих пор скрывалось лишь тенью.
Солнце из окна упало прямо туда. Губы Элизы — нежные, набухшие, влажные от долгого, невыносимого напряжения — раскрылись перед всеми. Розовые, блестящие, дрожащие. Клитор выступил маленьким твёрдым бугорком, пульсирующим в такт её сердцу. Капелька прозрачной влаги медленно скатилась по внутренней стороне одной из малых губ и повисла, дрожа, на краю.
Элиза издала тихий, почти плачущий звук — не стон даже, а всхлип переполненного тела.
Марина Викторовна не отводила глаз от того, что держала открытым. Голос её стал ещё ниже, ещё бархатнее, когда она начала цитировать — почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово падало прямо на обнажённую плоть:
— «…Я у ваших ног…» — произнесла она, и пальцы чуть дрогнули, приподнимая юбку ещё выше. — «…Готов вам всё отдать, всё бросить к вашим ногам…»
Она сделала паузу. Взгляд её скользнул по раскрытым губам Элизы, потом вернулся к глазам девочки.
— «…И лобзанья жду я ваши…»
Учительница улыбнулась — медленно, почти матерински, но в этой улыбке было что-то хищное, древнее.
— Вы уже догадываетесь, про какие губы говорит Пушкин, правда? Не про те, что на лице. Про эти… — она чуть наклонила голову, и её дыхание — тёплое, близкое — коснулось самого чувствительного места Элизы. Девочка вздрогнула всем телом, бёдра невольно дёрнулись вперёд. — Про те, что сейчас дрожат перед нами. Про те, что уже мокрые от одного его взгляда снизу. Про те, что жаждут лобзаний — не словесных, а настоящих, горячих, долгих…
Она отпустила подол. Юбка упала обратно — но уже не скрывала ничего по-настоящему. Ткань прилипла к влажной коже бёдер, обрисовывая всё, что было открыто мгновение назад.
— Это ещё не тот Пушкин, которого вы проходите в программе. Это тот, которого читают шёпотом, в темноте, когда никто не видит. Тот, от которого у барышень XIX века под платьем всё так же дрожало и текло, как у тебя сейчас, Элиза.
Элиза стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по щекам — не от стыда, а от того, что внутри всё разрывалось от переполняющего жара. Она чувствовала каждый взгляд класса на себе — особенно взгляд Макса, который всё ещё стоял на коленях, так близко,
"Это так приятно" - ...прошиптала я.