она чувствовала себя относительно безопасно — как в крепости из фланели и стыдливости.
Пляж оказался не картинкой из журнала, а живым, шумным. Тела повсюду. Загорелые, гладкие, с растяжками, с родинками, открытые солнцу и взглядам. Валя шла, стараясь смотреть себе под ноги, осторожно ступая по горячему песку. Её купальник казался здесь чёрным, монашеским пятном.
Светлана, в крошечном бикини цвета фуксии, бросила полотенце рядом с группой шумных молодых людей и побежала к воде, не обращая внимания на тяжёлые, скользящие взгляды. Валя осталась стеречь вещи, съёжившись, ощущая каждую свою выпуклость, каждую складку как изъян.
Жажда подступила горлом — от солнца, от смущения. Она решила дойти до ларька с надписью «Воды. Пиво. Мороженное». Очередь была небольшой, но Валя заняла место, снова уставившись в песок.
И вдруг почувствовала взгляд. Не мимолётный, а тяжёлый, изучающий. Он полз по её ногам, загоревшим лишь до колен, по бёдрам, скрытым синей тканью, задержался на талии, на груди, наконец — на лице. Это было настолько плотно, физически ощутимо, что Валя подняла голову.
Он стоял, прислонившись к стене ларька, и смотрел. Не молодой парень, а мужчина. Лет под сорок. Плечистый, в расстёгнутой до живота пёстрой рубахе, из-под которой виднелась густая, чёрная, чуть седая растительность на груди. Лицо с крупными чертами, нос с горбинкой, тёмные глаза, которые не улыбались, хотя рот был тронут усмешкой. В одной руке у него была бутылка пива, другой он поправлял толстую золотую цепь на шее.
*Хам, — мгновенно пронеслось у неё в голове. — Наглый, развязный хам.*
Но тело отреагировало иначе: Валя встретила его взгляд — и вдруг поймала себя на том, что стоит непривычно прямо. Сама не заметила, когда расправились плечи, как грудь подалась чуть вперёд.
— Девушка, — голос у него был низкий, хрипловатый, с густым, певучим акцентом. Он не повышал тона, но этот голос перекрыл шум моря.
Валя сделала вид, что не слышит.
— Красивая девушка в синем, — он был уже ближе. Она почувствовала запах — смесь пива, пота, какого-то крепкого одеколона и чего-то чисто мужского, животного. — Что будешь пить? Вода? Вода — для старух.
Она собралась было что-то сказать резкое, учительское, но язык не слушался. Подошла её очередь. Продавщица, усталая женщина в платке, смотрела на них обоих с тупым безразличием.
— Мне... воды, пожалуйста, — выдавила Валя.
— Две воды! И два эскимо! — перебил её он, бросив на прилавок яркую пятирублёвую купюру. *Целая пятерка, — мелькнула абсурдная, хозяйственная мысль.*
— Я сама... — начала она, роясь в сумочке.
— Молчи, — сказал он беззлобно, но так, будто его слово — закон. — Гостей у моря надо угощать. Я — Георгий.
Он протянул ей эскимо и бутылку. Валя машинально взяла. Эскимо уже начало подтаивать, и холодная, сладкая капля упала ей на тыльную сторону ладони, поползла к запястью. Она вздрогнула от неожиданности и этого липкого ощущения.
— Вот, — он вытащил из кармана шорт не бумажную салфетку, а настоящий мужской носовой платок, чистый, но помятый. — Вытри.
Валя колебалась секунду. Потом, чтобы прекратить этот нелепый контакт, взяла платок и вытерла руку. Ткань была грубоватой. И она впитала не только сладкий сироп, но и этот запах — его запах. Табак, одеколон «Саша», тёплая кожа. Запах остался на её коже, въелся в неё, и пока она стояла, пытаясь вернуть платок, он уже начал свою работу — пополз вверх по руке, к локтевому сгибу, и оттуда, тонкой струйкой, вниз, в живот, вызывая там смутную, тревожную пульсацию.
Она протянула руку, чтобы вернуть — и замерла. Платок всё ещё лежал в её ладони. Тёплый. Мятый. Пахнущий
подслушал