им. Пальцы, вместо того чтобы разжаться, вдруг сами, без спроса, чуть сжались. Всего на секунду. На долю секунды она прижала ткань к коже сильнее, вбирая этот запах глубже, разрешая ему течь дальше.
Она поймала себя на этом движении и ужаснулась.
*Что я делаю?*
Но пальцы уже разжались. Поздно. Жест был сделан.
— Спасибо, — пробормотала она, пытаясь вернуть платок.
— Оставь, — махнул он рукой. — На память.
И его глаза снова пробежали по ней, медленно, оценивающе. В этом взгляде не было ни капли уважения, ни тени той почтительной дистанции, к которой она привыкла. В нём был голод. Откровенный, простой, как у зверя. Он смотрел на неё не как на учительницу, не как на замужнюю женщину, не как на личность. Он смотрел на самку. И самое ужасное, самое постыдное — где-то в глубине, под грудой стыда и возмущения, что-то в ответ на этот взгляд едва заметно шевельнулось. Как спавшая змея, почуявшая тепло.
— Я... мне надо, — она повернулась и почти побежала обратно к своему полотенцу, неся в руках бутылку и тающее эскимо. Пальцы судорожно сжимали его платок — мятый, тёплый, всё ещё пахнущий им. Валя прижимала его к ладони, и этот запах — табак, одеколон, горячая кожа — поднимался к лицу, смешивался с дыханием, проникал внутрь, и там, внизу живота, в ответ на него, что-то коротко и влажно дрогнуло.
Света лежала на полотенце, зажмурившись. Солнце играло на её неподвижном лице, но уголки губ были чуть напряжены, будто она следила за чем-то важным с закрытыми глазами.
— Интересно, как быстро здесь люди определяют чужака. По походке, по взгляду. Местные это чувствуют кожей. Как щенки в стае — сразу нюхают, свой или нет. — Она сделала паузу, и голос её стал чуть тише, доверительней. — Он, кстати, местный. Георгий. Говорят, у него глаз намётанный. Сразу видит, кому скучно живётся. Интересно, что он в тебе разглядел? Ты, главное, не смущайся и не оправдывайся, если что. Держись просто. Они уважают тех, кто знает себе цену. А вежливость тут за доброту считают. Запомни это, чтобы потом не было обидно.
— Какая интересная история, — Валя потянула полотенце, чтобы прикрыться, чувствуя, как горят щёки.
Света приподняла очки, взглянула на неё. Не усмехаясь, а оценивая.
— А цепочка у него была? Золотая? — спросила она вдруг, будто вспомнила незначительную деталь. — Забавно. Такие мужчины обычно считают, что раз уж заплатили за эскимо, то купили и право на разговор. И на всё, что за этим последует. — Она опустила очки, резко оборвав тему. — Впрочем, это уже твоё дело. Ты же не ребёнок, чтобы тебе читать инструкции. Просто знай правила местного рынка.
От слов «на всё, что за ним последует» внутри, в самом низу живота, снова коротко и влажно ёкнуло. Валя машинально сжала платок в кулаке — ткань была горячей, липкой от ладони, и запах ударил в нос с новой силой.
Она замолчала, сжимая в руке платок. Его платок. Слова Светы обжигали точностью. Будто она уже знала маршрут Валиной паники и её... любопытства. И тела, которое отзывалось на каждое слово.
— Оставь меня, — выдохнула Валя, не разжимая пальцев.
— Ладно, ладно, — Света потянулась, и её тело изогнулось томно, вызывающе. — Не буду. Твоя игра, сестрёнка. Я просто зритель. Пока что.
Она помолчала, повернулась на бок, подперев голову рукой. Её взгляд скользнул по Валиному лицу, затем по бутылке в её руках.
— И когда в следующий раз почувствуешь, что задыхаешься от этой своей правильной жизни... посмотри на них. И вспомни, что у тебя теперь
Моя ?новая? старая подруга. Часть 4